Совет: мойте руки перед едой. и лучше всего после того как оглушите её.

Говорят, что в глубине топей стоит дом и в нём живёт сорок одна кошка. Не стоит туда заходить, иначе хозяйка разозлится.

Отправляясь в путешествие, озаботьтесь наличием дров. Только пламя спасёт вас от тумана. Но не от его порождений.

В городе-над-озером, утёсе, живёт нечто. Оно выходит по ночам и что-то ищет. Уж не знаем, что именно ищет, но утром находят новый труп.

тёмная сказка ▪ эпизоды ▪ арты ▪ 18+
Здравствуй, странник. Ты прибыл в забытый мир, полный загадок и тайн. Главнейшей же из них, а также самой опасной, являются Туманы, окружающие нашу Долину, спускающийся с гор каждую ночь и убивающий всё живое на своём пути. Истории, что мы предложим тебе, смогут развеять мглу неизвестности. А что ты предложишь нам?

Готика

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Готика » Гробница » Два выступления [х]


Два выступления [х]

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t437174.jpg
82 год, месяц Посева
Утёс
Участники: Шут, Вильям Блауз

Когда-то бессмертный шут смотрел на выступления дрессировщика тигров с замиранием сердца, но спустя десять лет дрессировщик тигров с замиранием сердца смотрит на него.

История об одной встрече, где они узнали друг друга.

+3

2

Abney Park - The Circus At The End Of The World

Месяц Просыпающегося Солнца, 72 год

***
Когда теряешь всё, что получаешь взамен?

Чистый лист. Это не так уж и мало. Но это не так уж и много. Можно попробовать нарисовать на нём свой новый портрет, можно исписать его похабными словами, можно скомкать и выбросить. Шут выбрал первое.

И первые несколько штрихов он нанёс в тот памятный вечер, когда убил старого шута по имени Альваро и украл его костюм. В пламени сгорело имя, прошлое, привязанности… всё. Но вот теперь у него было новое имя — Шут. И ему это нравилось.
Но дело было даже не в этом. Стоя с окровавленным камнем в руках, Шут вдруг осознал, что не чувствует ни-че-го. Он смутно припоминал, что чужая смерть, особенно если ты её виновник, — это плохо. Но он не понимал почему. Конечно, если стукнули камнем по голове тебя самого, и ты расплескал мозги по земле, то расстраиваться впору. А тут Шут просто не видел причины переживать.

Тем более, надев на себя костюм, который был ему слегка великоват, Шут ощутил прилив сил и энергии. Тогда, на пожаре, он умер. А теперь, наконец, родился. А то что было между — не в счёт. На дурацкой шапке звякали бубенчики, костюм пропах чужим потом, табаком и кислым запахом бормотухи, которую пил Альваро при жизни. На затылке засохло пятно крови, почти не заметное на аляповатом наряде. Но Шут был счастлив. Он метался по своим катакомбам, хохотал и хлопал в ладоши. Ощущение жизни и восторга переполняло его до краёв.

— Ты представляешь, Ромуальдо, какая у нас теперь начнётся жизнь? — он в возбуждении расхаживал по комнате и размахивал руками. — Свобода! Я прямо чувствую, как она течёт по моим венам! Ответь мне, Ромуальдо, что может быть прекраснее?

Ромуальдо молчал. Может быть потому, что умер пару столетий назад. Может быть потому, что его нижняя челюсть отсутствовала. Шут и имя-то его узнал только из надписи на расколотой могильной плите. Зато Ромуальдо умел слушать и никогда не перебивал. Зато смотрел пустыми глазницами очень внимательно.

— Смотри, теперь я могу зарабатывать деньги, а не воровать еду. Я буду показывать людям трюки и фокусы, а они кидать мне монеты. Так принято, Ромуальдо. я сам видел!

Шут с жаром закивал.

— Например, я могу жонглировать!

Он поднял с земли несколько камешков и попытался подкидывать в воздух и ловить их. Неприятный сюрприз. Оказывается, чтобы научиться всей этой ерунде, не достаточно надеть костюм клоуна. В следующие полчаса Шут обнаружил, что не умеет почти ничего. Даже говорить смешным голосом у него скорее выходило жутковато.

— Отец… Ну тот, который был до того, как я умер… Он говорил, что шуты и клоуны сплошь пьяницы и бездельники. Он их ненавидел, Ромуальдо. И всегда говорил, что дрыгать ногами много ума не надо, не то, что учиться алхимии. Погоди! Ты слышал? А ну-ка, повтори что я сказал.

Ромуальдо промолчал. Из его глазницы выполз небольшой паук, пошевелил лапками и снова спрятался.

— Я сказал “учиться”. Это тоже мастерство. Мне нужно найти учителя. Хотя бы посмотреть, как они это делают. В том цирке… Наверняка там был не один шут. Мне нужно на представление.

Он почесал подбородок.

— Нет, конечно я не пойду в этой одежде. Я надену сверху что-то, чтобы никто не знал, что я тоже Шут и пришёл украсть секреты их мастерства.

Он постучал пальцем по виску.

***

На следующий день в Утёсе с утра лил дождь. Но Франка-младшего это не остановило. Наоборот. Он знал, где старина Бертрамм установил раколовки. Сегодня в многочисленной семье Франка будет королевский обед. Он натянул на голову грязно-жёлтый капюшон и быстрым шагом двигался в сторону реки.

— Эй, друг.

Франк остановился, озираясь. Он точно слышал голос.

— Эй, я тут.

Франк почесал макушку.

— Да внизу.

И тут он, наконец, заметил. Улица шла под уклон и сбоку было отвестие, куда стекала дождевая вода и помои. Из этой дырки на Франка смотрел престранный клоун. Худой, что соседский кот Бандит, весь какой-то взъерошенный и в грязном шутовском наряде. Его лицо было перемазано белым гримом, который частично стёрся. И вроде паренёк, такого же возраста, как и сам Франк, то есть лет пятнадцати, но вот голову повернул и будто старик.

— Ты чего туда залез?  — спросил Франк.

Он остановился на безопасном расстоянии.

— Я тут живу, — ответил клоун.

— Аааа. А от меня чего надо?

— Хочешь, подарю тебе кораблик? Его можно пускать по лужам. Подойди, я покажу тебе его.

Шут улыбался. Нехорошо так улыбался.

— Погоди, давай лучше меняться, — сказал Франк. — А то это как-то не честно.

Он отвернулся, нагнулся, а потом резко повернулся и в страшного клоуна полетели несколько камней. Один угодил прямо в лоб страшилищу. Тот взвизгнул и исчез в темноте.

— В Туман катись, крысожуй траханный. Или ты думаешь, что я совсем идиот? В жопу себе свой кораблик засунь и плыви на нём подальше!

Конечно, Франк этого не видел, но Шут прижался к каменной стене и плакал, держась за разбитый лоб. Рана хоть и затягивалась, но болела жутко. Но плакал Шут скорее от обиды. Дети же должны любить шутов и клоунов. Что он сделал не так?

На смену обиде пришла злость. Хрипя и сопя Шут побежал по тоннелю. Нужно перехватить мальчишку вниз по улице. Там можно выбраться на поверхность. Пожалуй, теперь он кое-что почувствует от чужой смерти. Удовлетворение.

***

Леонардо Флоренци терпеть не мог цирк. Вечная вонь. толкотня, а эти клоуны с намазанными лицами его просто пугали. Было в них что-то жуткое и неестественное. Но Лита заныла, когда узнала, что в город приехал цирк. А когда она ныла, она начинала изображать из себя маленькую девочку, коверкала слова и чуть ли не слюни пускала.

— Тям будут лошадки, акробаты, тигры. Ну, позялуйста, а я тебя отблагодарю. Как ты, пусенька, любишь.

В такие минуты Лео хотелось схватить её за её белокурые локоны и несколько раз ударить лицом о стену. Он согласился поехать только затем, чтобы она, наконец. заткнулась. Впрочем, благодарить Литу он всё же заставил. Несколько раз. Последнюю свою благодарность она выразила ему прямо в экипаже, старательно причмокивая и двигая головой. И пока она это делала, Лео размышлял над тем, приносят ли ему встречи с Литой больше наслаждения или раздражения.

Вопрос решился чуть позже, когда они, наконец, остановились у огромного цветного шатра.

Первым делом Лео наступил сапогом в чьё-то дерьмо. Ругаясь. он принялся очищать подошву о колесо кибитки, как вдруг рядом появился паренёк. Воняло от него так, что глаза слезились.

— Милостивый господин, я хотел посмотреть выступление, но тот человек у входа просит монеты.

— Да, пацан, так это и работает. Хочешь развлечений — будь готов заплатить.

— Милостивый господин, а может быть вы дадите мне монетку? Мне очень нужно попасть внутрь.

Лео сморщился, развернулся и пнул парнишку прямо грязным сапогом.

— Нахер пошёл отсюда!

Отличный способ провести вечер! Спасибо, Лита.

— Муся, ну чего ты? Дай мальчишке монетку, пусть посмотрит на лошадок.

Лео выдохнул. Потом полез в карман и кинул попрошайке несколько монет. Тут было не только на вход, но гораздо больше.Паренёк кинулся в грязь, собирая медяки.

Лео повернулся к девушке и лучезарно улыбнулся, подавая руку и помогая выйти.

Пусть этот вечер испорчен, но ночь принадлежит ему. Пожалуй, он трахнет Литу на прощание. А потом вставит в её горло. Но уже не член, а Агату. по самую рукоять. чтобы эта сука, наконец, заткнулась раз и навсегда.

***

Шут не помнил, откуда у него появились монетки. наверно сама судьба послала их ему. Но он сунул здоровяку у входа причитающееся и оказался в шатре. Тут пахло карамелью, звериным помётом. людским потом и ещё чем-то. И это были самые прекрасные ароматы. На сцене уже что-то происходило. Какие-то вспышки огня, но шут ничего не мог разглядеть из толпы. И он полез, протискиваясь между горячими телами. Ему пару раз отвесили затрещины. пнули. но ничто не могло его остановить на пути к цели. И вот, вожделенная арена. Наполненная огнями шумом и красками. Шут замер и счастливо засмеялся. он никогда не видел ничего прекраснее.

Отредактировано Шут (2021-12-02 20:22:26)

+8

3

https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t474545.jpg

Вильям любил большое зеркало в гримёрной.

  Старое, дорогое, со сколотым ажурным узором по периметру — оно явно раньше принадлежало туалету богатого аристократа, и оставалось загадкой, каким образом перекочевало в бедный передвижной цирк. Вильям любил наносить грим в одиночестве. Можно было не отвлекаться на Фейн, когда она наносила на лицо краски и отвлекала его внимание. Не пытаться унять пульс, отдающий в висках, сердцебиение — в груди.

  Его подруга могла красноречиво молчать или, напротив, с щебетанием увлекать в беседу — результат всегда оставался тем же. Вильям чувствовал, как она выбивала табуретку у него из-под ног, как захватывала внимание одним лишь запахом волос или присутствием рядом. Назойливо, настойчиво — у него не получалось оторвать от неё взгляда и уделить внимание себе. Её присутствие лишало сознание чувств защищённости и умиротворения: рядом с Фейн у Вильяма бешено заходилось сердце, иногда — дрожали руки. И плавные линии туши на щеках превращались в уродские зигзаги.

Он любил наносить грим в одиночестве. Не сплетаться языком с Эмелином. От было него невозможно было оторваться, не наговорившись. Если фокусник решил выплеснуть эмоции — его не заткнуть даже силой ментальной магии. Ведь где существовал Эми, там существовал шум. Где существовали они трое, шум усиливался стократ.

  Грим был своего рода молчаливым разговор Вильяма с самим собой. Редкими минутами тишины, в котором он позволял лицу и мыслям расслабиться — в голове не существовало ничего, кроме всеобъемлющего стука часов и отражения собственной головы напротив. Большое зеркало Вильяма успокаивало. В большом зеркале был человек, который понимал его лучше остальных. С ним не нужно было разговаривать. Ему не нужно было ничего объяснять. Самый благодарный, самый внимательный слушатель.

  Вильяму нравились яркие краски. Он часто рисовал себе на лице маску клоуна или страшную тыкву, чертил большую мишень или розовое сердце на половину щеки. Но сегодня ему ничего не нравилось: он стирал одну маску за другой, пока его кожа не стала красной от третьей попытки отодрать от неё слой косметики. И тогда он вздохнул и сдвинул краски и инструменты к углу: жирнее обвёл яркую родинку под глазом и отложил кисть. Сегодня его лицо на выступлении будет настоящим. Ни на что другое у него попросту не было сил. Он нервничал — и заражался от себя тревогой. Чёрный костюм лежал аккуратно сложенный на столике, ожидая своего часа.

  Вильям не любил, когда ему мешали. Не любил, когда рядом с ним, на месте, где стоял второй туалетный столик с бронзовыми ручками, находился кто-то ещё. Но он слышал шум. Голоса доносились из-за закрытых дверей и принадлежали двоим: старой уборщице цирка Барбаре и сторожу Ларри — осунувшемуся от алкоголя мужику лет пятидесяти с закрученными вверх усами:

Какой-то полудурок на первом ряду сел и озирается по сторонам. Я только выглянула — батюшки, убожество! Ещё совсем ребёнок, а взгляд, как у бешеной собаки! — уповал высокий женский голос. — Подумать только: какой-то облезлый щенок снуёт по округе и забирает себе место в первом ряду без доплаты! И смотрит, лыбится, как идиот несчастный! Какой у него взгляд! Какое лицо! Помяни мое слово: он сумасшедший. Выгляни из-за кулис. Сам его взглядом найдёшь, Ларри.

Да, Барбара, этого недоумка надо прогнать ссаной тряпкой, — отвечал прокуренный мужской баритон. — Мало ли ещё: украдёт инвентарь. Взяли моду: пускать всяких полоумных на представление за медяки. Отмеченный ещё, наверное, гад.

Да, верно Отмеченный, — вторила Барбара, — от этих одни неприятности.

  Рука Вильяма нашла тонкую кисть из белки и сжала её в ладони. В передвижном цирке Барнума многие были Отмеченными. Но почему-то некоторые упорно верили в то, что Отмеченные хуже других.

  Изгои.

  Уроды.

  Ублюдки.

  От злости у Вильяма нижняя челюстью съехала вправо, ломая прикус в агрессивно-перекрёстный. Ладонь схлопнула тонкую кисть для грима в руках: и осталось лишь тонкое крошево из дерева. Глупая уборщица Барбара и пропойный сторож Ларри — как же он ненавидел их в этот момент.

  До скрежета в зубах.

Вилл, зайка!— ласково защебетала старая женщина, когда он вышел из гримёрной, прикасаясь к плечу. — Ты закрываешь выступление? Удачи тебе, солнышко! Всё у тебя получится.

  Как же это вымораживало. Секунду назад презирали Меченных — и вот уже улыбаются в лицо и разглаживают складки одежды на плечах. Вильям ничего не ответил. Барбара ничего в этом молчании не поняла.

Спасибо.

  Вдохвыдох. За минуту перед выходом Вильяма охватила такая вспышка гнева, что он едва держал себя в руках. Сжимал в ладонях поводья с тиграми, пытался себя успокоить в болезненно-частом дыхании. Вдохвыдох — кто-то говорил, что с этого становилось легче. Вдохвыдох: но легче совсем не стало.

  И тогда на подмогу пришла Фейн. Она как друг часто наблюдала за товарищами со стороны: и в этом было нечто правильное и верное — смотреть за выступлениями тех, кто тебе дорог. Когда-то Фейн заходила к тиграм в клетку и знала: тигры остро чувствовали настроение дрессировщика. Покажешь слабину — раздавят. Страх — облизнутся. Гнев — заразятся им и станут непредсказуемыми. И если Вильям дал бы эмоциям взять вверх — шоу могло закончится плачевно. Для него, для одного из тигров. Для зрителя.

  И решила побыть громоотводом:

Успокойся.

  Она знала Вильяма как свои пять пальцев. Как он дышал, когда был в гневе. Как закрывал глаза, когда эмоции его переполняли: и в мрачном выверенном маске-лице его выдавали лишь брови. Сведенные к переносице, заострённые к углам, и две неглубокие морщинки между ними.

Тише.

  Вильям чувствовал руки Фейни на своих плечах. В отличие от костлявых прутьев Барбары, они дарили ему спокойствие. Лёгкое движение — от шеи к плечевому суставу, и нервозность будто снимало рукой. Фейни чуть наклонилась вперёд, оставляя на щеке Вильяма едва заметный след от красной помады.

Помнишь, чему я тебя учила? Глубоко вдохни, а потом с силой выдохни воздух на факел. Ощущение должно быть такое, будто ты выплюнул лёгкие. Тогда всё получится. Давай. Я в тебя верю!

  У артистов была традиция: перед выступлением помогать друг другу сбавить градус тревоги. И это были щипки: обычные, болезненные, с оттягиванием кожи и секундным трепанием захваченной части. Девушки щипали друг друга за ягодицы. Фейни ущипнула Вильяма за бок, и его моментально отпустило.

  Мозг отвлёкся на момент боли. Нервозность спала. Вильям отвязал от ошейников тигров поводья, чтобы выпустить их на сцену после того, как между ним и зрителями поднялась завеса. Фейни осталась за кулисами с доброй улыбкой на удачу. В воцарившимся полумраке можно было разглядеть лишь стройный силуэт дрессировщика, перемещающийся по сцене с факелом — единственным источником света.

  Вильям не видел никого в мраке зала: в пространстве угадывались массивные фигуры диких кошек, занявших свои места, и зрительские ряды. Вильям делал упражнение не раз: его левая рука потянулась ко фляге с горючей смесью, и он сделал глоток, давя внутри чувство рвоты. Огонь его завораживал.

  Факел, смазанный смолой, задержал его внимание на себе, когда лёгкие совершали форсированный вдох для фокуса. Пара секунд. Всего пара.

  Выдох — и столп огня поднялся вверх на несколько метров, озарив манеж цирка до самого потолка. Подобное всегда нахватывало дух и создавало первое впечатление: и искусные манипуляторы знали об этом. Вильям вытер с губ остатки горючего, и его магия  «выстрелила» в зрителей следом подобно пулям в головы.

  Потому что самая главная игра для ментального мага — это игра не на сцене.

  Это игра на чувствах.

  Глаза Вильяма зацепились за лицо богатого мужчины в первом ряду и за смутный облик его привлекательной спутницы. И этому мужчине досталось чуть более остальных: кураж, испытанное чувство эйфории и вдохновения, поднимающее настроение до небес. Вильям ему радушно улыбнулся. Цирк привык дарить людям сказку — так почему Лео не может почувствовать эту сказку к нему в ответ?

  Возможно, он забудет его, как только выйдет с манежа. Возможно, он забудет его спустя пару секунд — как и в голове Вильяма не останется ничего, кроме какого-то смутного упоминания о мужчине, сидевшем с красивой женщиной на первом ряду.

  Но Вильям запомнит Шута.

  Он найдёт его лицо, когда все источники свете будут зажжены, и узнаёт: тот самый мальчишка пятнадцати лет, который смотрит на манеж как завороженный. Которого Барбара и Ларри приняли за сумасшедшего и искупали в грязи и помоях.

  Вильям знал этот взгляд. Пройдёт двенадцать лет — он будет смотреть на цирк такими же глазами.

  И Вильям подарит Шуту сказку. Покажет, как красиво ходить, балансируя над пропастью, между желанием жить и опасностью умереть. Одноглазый Джокер нервно ударит сетку рядом с ним лапой, чтобы сидящие на соседних местах попятились от страха.

  Но попятится от страха ли Шут?

  Закроет ли глаза, когда веретеница тигров будут прыгать через огненное кольцо? Захватит ли его душу ужас, когда дрессировщик засунет голову в пасть самому злому зверю? Ему будет страшно? Он захочет прийти сюда снова?

  Вильям не хотел, чтобы Шут отводил от него взгляд. Потому что в конце представления его ждало нечто большее, чем остальных.

  Зрители купали артистов в овациях. Цирковая труппа по завершении шоу предстала перед ними во всем составе, чтобы поклониться. В рукоплещущей толпе Вильяму нужен был лишь один взгляд ребёнка, с которым он почувствовал своё родство.

  Он подозвал Шута к себе. Его ладонь делала зазывающий жест указательным пальцем, чтобы Шут подошёл к нему ближе. Чтобы не боялся тигра, который сидел рядом с ним на поводке.

  Вильяму нужно было Шуту кое-что сказать.

  Ему нужно было его кое-куда пригласить.

  Ему надо было погладить ребёнка ментальной магией и подарить доверие: «Не бойся, иди ко мне» — магия говорит без слов владельца, но слышится гораздо лучше, чем его слова. И Вильям склоняется над ухом Шута, даруя пару фраз, чтобы их больше никто не услышал:

Самый последний маленький шатёр справа от центрального. Пока все тут, у тебя получится проникнуть незамеченным. Я буду ждать тебя там. Не бойся.

+5

4

Mother Mother - Very Good Bad Thing

Каждая история хочет быть рассказанной. А ещё все они обожают беспорядочные связи.

Если представить, что существуют другие миры, кроме этого, то, возможно, где-то истории целомудренны и осторожны. Они тщательно выбирают знакомых, руководствуясь теорией десяти рукопожатий. Но в этом грешном мире истории как шлюхи. Они спят с кем попало, друг с другом, с кем угодно. И число рукопожатий сокращается до трёх. Особенно, если на твоей руке метка.

Нити общих судеб сплетаются в причудливую паутину. И в центре её - циркач с грустной улыбкой, укротитель и ментальный маг.

Именно из-за него вибрируют нити.

Всё не просто так. Каждое действие приводит к последствиям.

Звенит от натяжения первая нить. Леонардо Флоренци во все глаза смотрит на сцену. Что-то изменилось. До этого он взирал на происходящее изредка скептически кривя губы. Огненная танцовщица была хороша. Фокусник вызывал интерес. Но в остальном… Клоуны с пропитыми голосами, облезлые собаки, которые прыгали перед женщиной, больше похожей на мужчину, силач с фиолетовым носом. Всё это казалось фальшивым.

Но теперь он будто снова стал ребёнком, который верит в чудо. Оно происходит прямо на арене, где стоит тот юноша-укротитель. Кажется, что он смотрит прямо на Лео, найдя его в зрительном зале. И почему-то от этого становится так хорошо и приятно. Словно старый друг хлопнул по плечу. И Лео улыбается. Ему уже даже не хочется убивать Литу. Пусть живёт, несчастная дура.

Может быть когда-нибудь в будущем, укротитель и убийца снова встретятся. Ведь их судьбы связаны сильнее, чем кажется на первый взгляд. И тогда Лео на уровне подсознания вспомнит это ощущение восторга. И, может быть, это сохранит кому-то из них жизнь. Но это всё будет потом.

Вторая нить натянута и вот-вот лопнет. Лита наблюдает за укротителем без особого интереса. Ей больше понравились акробаты и тот симпатичный парень, что вытаскивал монеты и карты из воздуха.  А укротитель… Нет, если один из тигров бросится на этого паренька, то тогда интересно будет. А так - скучно.

Лита украдкой наблюдает за Лео. Что за блаженная улыбка? Ему что, понравилось?
Последнее время он стал такой нервный, злой. Но Лита терпит, ведь подцепить такого богача ой как непросто.

Она вообще многого добилась, с тех пор как покинула Можжевельник и перебралась в Утёс. Все твердили, что она там пропадёт, станет шлюхой или сдохнет в канаве. Но вот она сидит по правую руку с чудесным мужчиной, который может купить ей всё, что угодно. Получила бы она хоть толику этого всего, останься она жить у болота? Смог бы Адер, со своей любовью, её так обеспечить?

Лита смотрит на Леонардо и вспоминает Адера. Их последний день. Как он вцепился в плечи и тряс её.

“Там меченые, Лита. Они выебут тебя, а потом искромсают на мелкие кусочки.”
“Я лучше буду с меченым, чем с тобой.”

Она сжигает мосты и зарабатывает себе фингал под глазом. Адер так кричит, что у него даже сосуды в левом глазу лопаются. Но теперь Лита свободна.

Ей отчаянно скучно. Потому шаловливая ручка касается сначала бедра Лео, а потом и кое-чего другого.

- Ты чего?

- Мне надоело…Мне не нравится этот укротитель. Он какой-то… неприятный.

Лео хмурится.

- Ты правда ничего не чувствуешь?

- Чего?

- Этого! - Лео разводит руками.

- Ты про что, милый?

- У тебя в голове пустота, Лита. У тебя там наверно дохлые мухи, - он говорит тихо и отрывисто.

- Ты меня обижаешь, зай…

- Заткни свой рот и сиди ровно, - шипит Лео. - И смотри на арену.

Лита Дюран, которую на самом деле зовут Лита Репейник, всё таки суждено умереть именно сегодня. Её нить рвётся.

Зато если бы Шут был сейчас рядом с Лео, то вцепился бы ему в руку и радостно закричал, что он всё понимает. Он всё чувствует. И он счастлив.

Это место не похож ни на одно из тех, что он видел раньше. Шут смотрит, вбирает, впитывает.

Он хлопал в ладоши, кричал, стучал ногами. Он влюбился в рыжую танцовщицу и в девочку-акробатку. Наверно, если бы кто-то из них просто посмотрел на Шута, то он бы умер от счастья. Но рыжая размахивала огнём, и Шут каждый раз замирал от ужаса и восхищения. И ему хотелось плакать от переполнявших его эмоций, когда светловолосый фокусник творил настоящие чудеса. Он смеялся с клоунами. Он умилялся, когда собачки ходили на задних лапах. Ему нравилось ВСЁ.

Но сейчас Шут напряжённо молчит. Он смотрит на факел в темноте. Смотрит на тигров. У них когти, у них сверкают глаза, они рычат и топорщат усы. А ещё у них полоски на яркой шкуре. Сегодня они приснятся Шуту, обязательно приснятся.

Но не тигры поражают больше всего. Укротитель. Его нельзя назвать высоким или крепким, но он уверен в себе. И он это знает, и тигры это знают, и зрители, и даже Шут теперь. Он в клетке и он там главный. Огромные звери, каждый из которых больше, опаснее и тяжелее укротителя. Но они выполняют его приказы. Он засовывает голову в пасть одного из этих чудовищ. И в эту минуту Шут отчаянно хочет походить на этого мужчину. Хотя бы немного. Уж у него наверняка проблем нет. Если тигры его слушают, то люди подавно. Стоит только щёлкнуть пальцами, и ему принесут счастье на блюдечке.

Представление окончено.Зал рукоплещет и Шут вместе с ним. А потом укротитель подзывает его к себе. Его? Шут растерянно оглядывается, не веря, но подходит ближе.
“Последний маленький шатёр.”

От неожиданности Шут не знает, что ему сказать. Он коротко кивает, отступает на шаг, прячась в толпе. И почти сразу налетает на того богача, который дал ему монетки. Как Шут мог забыть?

- Опять ты, оборванец. Понравилось представление?

- Очень, господин! Спасибо вам! - Шут улыбается до ушей. - Доброго вечера, господин! И вам, леди! И вам, леди!

Шут кланяется сначала богачу, потом его белокурой спутнице, а потом женщине в чёрном платье, что стоит за спиной богача, положив руку ему на плечо. Шут бежит дальше.

- С кем он попрощался в конце? - изумлённо спрашивает Лита. - Он куда-то за твоё плечо смотрел.

- А я почём знаю? - говорит Лео. - Псих какой-то. Поехали уже. Я хочу подарить тебе кое-что, как будем дома.

- Ой, я люблю подарки, зай! - она хлопает в ладоши.

- Уверен, тебе понравится, - говорит Лео, криво улыбаясь.

Шут запыхался, ему хочется отлить, но это потом. Укротитель важнее. Шут застывает у шатра в нерешительности. Нет, дело даже не в том, что он боится заходить внутрь. Хотя и это тоже, конечно. Но Шута всегда воспитывали, что перед тем как зайти - нужно постучать в дверь. А тут и двери нет. Полог из ткани. Шут неловко хлопает по нему ладонью три раза.

- Я пришёл, господин укротитель.

Шут глотает комок в горле. А что если этот человек заставит самого Шута прыгать через огненное кольцо? Он может? Наверно может, но что-то подсказывает Шуту, что не станет. Это же цирк. Волшебное место. Тут просто не могут работать злые люди. Нельзя быть злым, когда вокруг шатры, жонглёры. тигры, собачки. Или та акробатка. Или рыжая танцовщица. Тут слишком прекрасно. Тут нет места злу.

+7

5

https://www.myartprints.co.uk/kunst/ferdinand_victor_eugene_delacr/liegender_tiger_tigre_couch.jpg

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/80123.png

Вильям никогда бы не запомнил этого лица: между ним и Леонардо Флоренци была пропасть размером с город, их пути и нити были недосягаемы друг для друга — так казалось на первый взгляд. Слишком разные. Слишком непохожие. И тем было ироничнее, что они встретились именно тут, в цирке — в обиталище бедноты и зрелищ. Но в глубине души они оба зрелища любили: признался ли себе Лео или признается позже, что кровь и золотая маска его завораживают? Пройдёт всего пара недель — и улыбчивый дрессировщик перед ним совершит своё первое убийство. И тогда они друг друга поймут. И тогда они, возможно, будут ближе друг другу, чем кажется на первый взгляд.

  Вильям тепло улыбается: он любит каждого из зрителей, кто приходит на выступления, потому что отчаянно в них нуждается — и он кивает богатому аристократу в толпе будто старому другу. Но пролетает мгновение — и он забывает лицо Лео. Как и Лео — выйдет из шатров, и его отпустит, как отпускает после приступа растворяющий радости в ощущение серых будней. За эйфорией следует истинная сущность — а она Вильяму неподвластна.

  Отпустит и Шута.

  Он смешной. Эта робость пятнадцатилетнего подростка и эти громкие вскрики с первого ряда заставляют Вильяма смеяться про себя: так просто детей восхитить, так просто подарить им смущение — и эти «качели» завораживают. Вильям лишь подмигивает Шуту на прощание, когда толпа циркачей уходит в закулисье. Длинные белые усы тигра Джокера, которого он ведёт за поводок, щекочат мальчишке ладонь. Сейчас Вильям отвернётся — и морок, насылающий на Шута доверие, спадёт.

  Ведь такова правда жизни. И такова плата.

  Пять минут, чтобы дойти до клеток и завести туда тигров, тридцать минут, чтобы подняться в гримёрную и переодеться, параллельно успокаивая возбуждённого атмосферой Эмелина. Вильям не знает, придёт ли в маленький шатёр тот ребёнок, но не может выкинуть его из головы. Шумный мальчишка сидел на его месте — на том ветхом стульчике, где Вильям находился во время репетиций друзей. Там даже осталась его отметка, вычерченная карандашом. Вильям не умел читать и писать, но знал, что W — первая буква его имени, а В — первая от фамилии.

  Но он был рад видеть своего самого благодарного зрителя.

Как ты меня назвал?

  Вильям возник сзади: ему донельзя приятно, что этот ребёнок всё же к нему пришёл. Его не было больше получаса, но он сделал это нарочно: те, кто пришёл с родителями, с ними и уйдут, те, с кого спадёт морок, не захотят прийти, — оно и к лучшему.

  Но Шут пришёл. И Вильям положил ему ладонь на плечо, заставляя обернуться на себя. Ему больше не требовалось соблазнять ребёнка ментальной магией — Шут прибыл к нему добровольно. И Вильям отпустил поводок, которым привык держать всё под контролем.

Вилл. А тебя как зовут? — худая ладонь дружелюбно тиснула Шута по щеке. — Свет Истинный, какой же ты худой! Пошли!

  Вильям тащил подростка за собой. В его шатре, увешенном внутри оранжевыми тканями и звенящими побрякушками, разве что карлики не стояли на головах. Но Вильям ориентировался в этом хаосе как рыба в воде, умело перешагивая через шкатулку, на которой были нарисованы «твари из Тумана», и повсеместно лежащие краски. Он извлёк из закромов кусок хлеба с сыром и почти силком запихнул Шуту в рот. Вильяму из шатра нужна только сумка с тушками куриц и кусками свинины, — и, взяв её, он спешной походкой вылез наружу и заранее перехватил Шута под локтем, чтобы он следовал за ним.

Ты в первый раз в цирке? Я знаю, когда ТАК смотрят.

  И Вильям не может молчать. Ему для речи не нужен собеседник: он рассказывает мальчишке всё, что знает о цирке, всё, с чем он столкнулся, когда только пришёл. И Вильяму весело. Вильям счастлив: что может откинуть завесу этого места для того, кто может быть его частью.

  Он чувствует, что они с Шутом одной крови. А Шут — чувствует ли такого же убийцу?

  Перед ними мелькают дорожки. Перед ними мелькают циркачи, которые, кажется, Шута не видят. Они слишком далеко. Слишком высоко, и им нет дела до какого-то ребёнка. Но Вильяму есть: он выше его всего лишь на полголовы и старше на три года, но чувствует себя взрослым и опекающим.

  И он точно знает: они пройдут туда, куда посторонним ходить нельзя. Потому что здоровяк Норд Вильяма любит. Потому что для здоровяка Норда Вильям всего лишь пушинка, которую можно снести ударом ноги. И Норд возникает перед ним с Шутом как огромная скала: со смуглым лицом, большой бородавкой на нижнем веке и руками, которые упираются в бока как у сварливой женщины.

Билл, это кто?

  У Норда маленькие карие глаза. Они страшные — будто заглядывают в душу как два дьявольских огонька, и от них идут мурашки по коже. Но Вильям улыбается. Он обнимает Шута за плечо и прижимает к себе.

Это мой братишка.

Брат?

Ага.

  И Вильям наклоняется к Шуту, прижимаясь к его лицу щекой. Кожа у Вильяма после выступления горячая и потная: от него пахнет тигриной шерстью и едва уловимо — дешёвым парфюмом. Его указательный палец цепляет уголок губ мальчишки и растягивает его рот в улыбку. И Вильям улыбается Норду сам.

  Норд, на самом деле, не шибко умный. Но он видит, что, кроме того, что фигуры Блауза и Шута по сравнению с его фигурой напоминают две глисты, общего между ними как у пирожного и табуретки. Норд хмурится и потирает затылок.

Билл, — его голос становится тихим. — Ты же вышел к нам из Тумана во время пожара восемь лет назад.

  И Вильям толкает Шута под поясницу вперёд. В тонкий проём, через который можно пройти, пока внимание Норда отвлечено.

Так он тоже!— заливисто смеётся Блауз и ускользает следом.

  Он чувствует себя клоуном — клоуном когда-то был его отец. И он хватает Шута за запястье, чтобы мальчишка следовал за ним, а не потерялся в многочисленных закоулках большого центрального шатра. И внутри него на Шута уже смотрят иначе.

  Он тут чужой. Ему тут не рады. Но Вильяму всё равно. В картонную комнату, в которую он его ведёт, нет людей и их осуждающих взглядов. Потому что только Вильям может в неё заходить.

  И он приглашает Шута зайти вперёд.

Их всего десять. Тигры. Подойти поближе.

  Вильям может их кормить с руки. Зайти в клетку и водить пальцами по их глубокой складке над глазами. Кошки, учуявшие запах мяса из его сумки, встречают дрессировщика заинтересованным взглядом и с подозрением озираются на Шута. Иные думают, что он чужак. Другие думают, что он обед.

  И одна из тигриц, с вымазанной в крови мордой, подходит к границе клетки и утробно урчит на нового человека. Её лапа царапает перекладины клетки, и Вильям замечает, что она вся вымазана в крови.

А это Чуня. Но почему Чуня, это и так понятно, да?

Он надевает на её шею поводок и выводит её из клетки, закрывая засовы. Сумка с остатками разделанной курицы остаётся перекинутой через плечо.

Ещё одна правда жизни о цирке. Не бойся, следуй за мной.

  И на пути к выходу их никто не трогает. За центральным шатром есть огороженный участок под открытым небом. На два метра по периметру вокруг него простирается забор. Снаружи никто не ходит, здесь спокойно и тихо. Лишь шланг на полу и пару тазов в округе, а ещё с десяток полотенец в углу. Вильям отпускает тигра с поводка и разворачивает вентили кранов. Из шланга начинает течь вода.

Это наша ванная. Под открытым небом.

Лицо подростка кажется Вильяму детским и неулыбчивым. Но он направляет шланг в него и знает:
спустя пару секунд поток воды исправит эту ситуацию.

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/80123.png

+5

6

Massive Attack - Teardrop
Это напоминает игру, правила которой Шуту незнакомы. Обычно люди погружены в себя, но укротитель, который называет себя Виллом, совсем другой. Он будто из какой-то детской сказки, где все приветливы и дружелюбны. Не то, что Шут помнил какую-то сказку, но… Люди так себя не ведут. Людям плевать, они никого не замечают. И они любят ничего не замечать. А если ты случайно или специально делаешь что-то, что заставляет их обратить на тебя внимание, то они часто бывают этим недовольны. Могут дать затрещину, или обругать. Люди не называют Шута братом. Люди не спрашивают о разном.

Шут отвечает. Называет своё прозвище, говорит, что в цирке впервые. Это игра и надо следовать правилам. И всё же он ждёт от Вилла какой-то подвох. Тогда на сцене он казался таким настоящим, таким великим, а сейчас рядом с ним Шут ощущает нечто другое. Что-то скрытое. И он пока не может понять, угрожает ли ему это скрытое или нет.

Что-то во взгляде Вилла. Что-то, что роднит его с его хищниками. Не злоба, нет. Что-то, что играет отблеском, когда Вилл смотрит на горящие факелы. Что-то, что звучит в его голосе еле заметным отзвуком. Странно, но за это короткое время Шут успевает узнать кое-что о своём новом друге(?). Что он вышел из Тумана восемь лет назад.

Отмеченный? Скорее всего. Может поэтому он не такой? Шут ведь и сам отличается от остальных. Этот Вилл… Тут здоровяк, он ведь не любит Вилла, боится его. Может тоже видит что, Вилл что-то скрывает.

Потом внимание Шута оказывается целиком захвачено Чуней. Он завороженно смотрит на кровь на её морде, смотрит, как мышцы перекатываются под яркой шкурой. Она большая, опасная, пахнет даже чем-то опасным. Наверно, если бы Огонь был животным, то он был бы тигром.

Вилл ведёт их в странное место. Ванна под открытым небом. Вода из шланга. Интересно, откуда она течёт? И прежде, чем Шут успевает что-то сообразить, Вилл окатывает его водой.

Шут отскакивает назад с воплем. Он вытаращенными глазами смотрит на Вилла.

- Ты чего сделал?! - это никак не похоже на испуг от неожиданности.

Дрожащими руками Шут лезет за пазуху, под одежду, под шутовской костюм. Всё промокло насквозь. Сопя Шут достаёт свернутый листок бумаги с обгоревшими краями. Он тоже мокрый. Шут неверными пальцами расстилает листок прямо на сухой земле. На нём детский рисунок. Краска от влаги поплыла пятнами.

Шут пыхтит, щурится, трёт нос тыльной стороной ладони и поднимает на Вилла сухие глаза.

- Ты дурной? Ты дурной? - Шут смотрит исподлобья. - Ты понимаешь, он не сгорел, а я нашёл. А ты из шланга… Я тоже не сгорел. Он и я… Там огонь был везде, а он чудом, понимаешь? Край только!

Последнюю фразу он выкрикивает.

- Ты дурной? Сушить надо! Пока не потёк совсем! - он снова яростно трёт рукой свой нос. - Добренький, да? Заботливый? Братик, да? А потом из шланга.

Кажется, что он сейчас разревётся, но глаза Шута сухие. Он только яростно сопит, а его щёки пылают, как будто у него лихорадка. Он совсем забыл, что рядом ходит тигрица Чуня с окровавленной мордой. Весь его мир сжался до крошечного обрывка бумаги.

На рисунке мама и папа. Он давно это рисовал, совсем маленьким был. Сестрёнки тогда ещё даже не было. Выводил мамино платье длинными синими линиями. Она хранила этот рисунок много лет. А теперь вместо маминого лица - разноцветная клякса. Совсем как в его памяти. Он совсем не помнит, как выглядит мама. Он вообще ничего не помнит.

- Тот большой с бородавкой сказал про пожар, - глухо говорит Шут, опустив голову.

Он смотрит, как расплывается синее платье.

- Про пожар, - повторяет он. - Ты тоже из пожара? Твоё лицо тоже сгорело, Вилл?

Шут резко вскидывает подбородок и смотрит Виллу прямо в глаза.

- Ты видел Её? Женщину?

Его тело дрожит. Капля бежит по щеке. можно подумать, что это слеза, но это просто вода. Шут не плачет. Раньше мог, а теперь уже нет. Да и было ли это “раньше”? Цветные пятна на мокрой бумаге и обгоревшие края его памяти.

+7

7

Особенность квенты

Истерический смех

https://st.depositphotos.com/1001214/2221/v/950/depositphotos_22215493-stock-illustration-abstract-hand-drawn-watercolor-background.jpg
https://forumstatic.ru/files/0015/e5/72/29772.png
Вильям над Шутом смеётся.

  Открыто, заливисто, по-доброму. Для него Шут — всего лишь ребёнок со странным заскоком в голове. Ребёнок плохо говорит, в его фразах сложно уловить мысль и составить логическую цепочку — Шут говорит как душевно больной — в то время как Вильям поёт подобно райской птице. Но они “из одной сказки» — и оба чувствуют это, когда общаются, чувствуют своё родство с цирком и с друг другом. Между ними незримая тонкая нить — Шут и Вильям похожи больше, чем кажется на первый взгляд.

Конечно, дурной! Здоровый бы не привёл тебя сюда! И прекрасно, что я немного двинут! Ну же, улыбнись, Шут! Клоунам нельзя не улыбаться.

  У Вильяма приподнятое настроение, широкая улыбка, и отчаянные слова мальчишки не сбивают с его толку. Либо ты держишь других за настроение, либо другие держат за настроение тебя — ментальные маги понимают это лучше остальных. Даже когда не втягивают в ложно-чувственные путы, когда не пытаются воздействовать на чужой разум, пауки остаются пауками: исчезают жвалы, но остаётся паутина. Вильям сопротивляется панике Шута.

  Шут это может чувствовать. Его настроение пытаются прогнуть.

Ты бы поднял рисунок с пола, если так им дорожишь. Сейчас польётся вода, и он намокнет ещё сильнее.

  Вильям гладит Чуню по спине: молодая тигрица приподнимает хвост и бодает дрессировщика в ладонь, выпрашивая угощение. Ее чуткий нюх улавливает, что в сумке, перекинутой через плечо, лежат освежёванные тушки, и этот запах манит, хотя она и не голодная. Вильям направляет шланг с водой Чуне на лопатки: большие кошки любят мыться; но глаза дрессировщика следят за гостем, и ему кажется, что Шут меняется, будто по щелчку пальцев.

  И эти перемены Вильяму не нравятся: хоть он и не подаёт виду. Он хотел подарить мальчишке кусок счастья, а видит влагу на его лице. Слёзы это или нет — не важно. Лицо Шута — оголённый комок боли. Вильяму больно вместе с ним, хотя с виду он, названный старший брат, показательно равнодушен.

Стоит из-за этого драму разводить! Вставай! А ну — не реветь! Не со мной, не тут!

  Вильям вытирает морду Чуни большой влажной тряпкой — тигрица смотрит на него исподлобья, как совсем недавно смотрел на него Шут. Но большую кошку успокоить проще — она довольно хрустит тонкими куриными костями, когда уплетает третью тушку кряду. С Шутом всё гораздо сложнее: Вильям впихнул бы ему в рот оставшийся кусок свинины, если бы это его успокоило.

  Но ведь не успокоит.

  И Вильям берет поводок с тигрицей себе в подмышку и подходит к Шуту, старательно приподнимая мокрый рисунок с пола цирковой «ванной комнаты». К нему уже со всех сторон подступила вода из шланга, рисунок мокрый настолько, что почти разваливается в руках. Капли воды и краски капают с бумаги и идут тонкой струйкой по запястьям за одежду. Вильям поднимает рисунок на уровень глаз и понимает, что это такое.

  Родители. В груди неприятно колет. Улыбка слезает с лица Вильяма как ещё одна струйка краски: делая рисунок его выражения бесцветным и горьким. Теперь они с Шутом точно похожи друг на друга.

Пошли.

  В голосе Вильяма ни грамма прежних нот веселья и доброты. Он где-то в себе, там, где Шуту незримо: в тоске, которая перекатывается в голове как монетка между пальцами и смакуется как самое дорогое блюдо. Вильям не спешит отвечать на вопросы Шута, однако хорошо о них помнит. Он уходит в себя на время и молчит: замыкается, давая себе время вернуться в прежнее русло, из которого его вытолкнул несносный мальчишка.

  Они в импровизированном предбаннике, соседней комнате: Чуня с удовольствием ворошит остатки содержимого сумки, которое оставляет ей Вильям на полу. Теперь она чистая: и мясо свинины без крови лишь немного пачкает её левую подушку усов. Она с любопытством смотрит на оставленного около входа в ванную Шута: он остаётся один.

  Вильям оставляет его наедине с животным, ничего не объясняя. В голове Чуни крутится шальная мысль: что Шут — это большая вкусная куриная грудка. Возможно, именно поэтому ребёнка оставили с ней наедине.

  Её поводок выпрямляется от натяжения. Она облизывает полосатую морду языком и подаётся в сторону мальчишки. Не нападает и не рычит: скорее любопытствует и хочет проверить на реакцию. Ей всего год: она такой же любопытный ребёнок, как и все дети. Только большая: её сильные мышцы перекатываются на лопатках, а язык касается собственного чёрного влажного носа в жесте предвкушения. Она лезет к Шуту познакомиться. А потом уже решит: есть ей его или нет.

  Её глаза жёлтые: в ней весь огонь и страсть тигров, клыки белые и красивые, как у молодого хищника. Шут совсем рядом: подойди и стукни его лапой. Но Вильям приходит раньше, чем её когти успевают осуществить задуманное. И Чуня поникает. Отворачивается к сумке, чтобы долизать оставшуюся на дне кровь и становится показательно отрешённой. Вильям врывается в предбанник обратно: в его правой руке тяжёлый большой утюг, а левая ударживает конгломерат ваты, пемзы, скрепок и цветных карандашей.

  Единственная горизонтальная поверхность в предбаннике — поверхность одной из низких табуреток. На ней лежит мокрый рисунок, и Вильям убирает оставшуюся влагу ватой. Он мягок и аккуратен: Чуня смотрит на него из-за угла и недовольно бьёт хвостом. Сегодня дрессировщик удаляет ей меньше внимания, чем человеку.

  И это правда. Вильям серьёзно сосредоточен. Первая ватка впитывает каплю ярко-синего цвета, вторая — смесь красок, принявших цвет болотной тины. Но рисунок ещё мокрый. И это может исправить только большой чугунный утюг на углях. Вильям его еле поднимает: он опускается на бумагу как стокилограммовая туша. От испарившейся влаги идёт горячий пар. Блауз с трудом пихает его от уголка к уголку, с удовольствием отмечая то, что бумага становится сухой. Его лицо становится красным от напряжения.

  Но влага в итоге исчезает. Рисунок приятно хрустит под пальцами.

Фух, ну и задачку ты мне поставил! А этот товарищ тяжелее, чем кажется.

  Вильям вновь улыбается Шуту: но это улыбка вымученная. Он убирает утюг на углях в сторону, ставя его на пол, чтобы остывал. И садится около табуретки на пол, жестом приглашая Шута сесть напротив. На поверхность табуретки вывалены пемза, скрепки и карандаши.

Рисунок твой, тебе лучше знать, как там было. Смотри: синий карандаш почти такой же, как был твой. Ничего! Сейчас ещё лучше будет!

  Вильям берёт из принесённой горсти скрепку и разгибает её острой гранью. Он касается ею контура высохшего развода — и спустя две минуты этот контур соскребается и становится бледнее. Вильям поднимает глаза на Шута, вспоминая их прежний разговор.

Про пожар…про который ты говорил? Если ты про тот, что был восемь лет назад — я не причастен! Правда. Я помогал, тушил, но многие считали, что это я его устроил. Я вышел к цирку из Тумана, когда цирк горел. Отмеченный. Тебе знакомо? У тебя тоже есть метка на предплечье?

  Всё это Вильяму против шерсти. Он грустно улыбается, вспоминая то, сколько выслушал обвинений, когда ему было десять.

Не знаю, про какую женщину ты говоришь. Там был только огонь. И кроме огня — ничего не было. Но ты, верно, надо мной шутишь. Мой отец был клоуном. А я всегда плохо понимал, когда он надо мной смеялся.
https://forumstatic.ru/files/0015/e5/72/29772.png

Отредактировано Вильям Блауз (2022-01-09 15:03:08)

+1


Вы здесь » Готика » Гробница » Два выступления [х]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно