Совет: мойте руки перед едой. и лучше всего после того как оглушите её.

Говорят, что в глубине топей стоит дом и в нём живёт сорок одна кошка. Не стоит туда заходить, иначе хозяйка разозлится.

Отправляясь в путешествие, озаботьтесь наличием дров. Только пламя спасёт вас от тумана. Но не от его порождений.

В городе-над-озером, утёсе, живёт нечто. Оно выходит по ночам и что-то ищет. Уж не знаем, что именно ищет, но утром находят новый труп.

тёмная сказка ▪ эпизоды ▪ арты ▪ 18+
Здравствуй, странник. Ты прибыл в забытый мир, полный загадок и тайн. Главнейшей же из них, а также самой опасной, являются Туманы, окружающие нашу Долину, спускающийся с гор каждую ночь и убивающий всё живое на своём пути. Истории, что мы предложим тебе, смогут развеять мглу неизвестности. А что ты предложишь нам?

Готика

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Готика » Гробница » I cry [х]


I cry [х]

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/50/388515.png
[83, Месяц Засыпания Солнца]
[Утёс]
Вильям Блауз, Бенедикт, Трайер Фолкер

Существуют грехи, вопиющие к небу об отмщении за них. Наша история пойдет о таком из них.

Отредактировано Трайер Фолкер (2021-11-25 15:26:00)

+2

2

https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t209713.jpg
Скажи, ну! Ты ведь видел!

Маленький Джонни устало выдохнул и опустил голову вниз. Длинная чёлка назойливо щекотнула его нос, отчего мальчик едва заметно поморщился и небрежным жестом отвёл её за ухо полноватой ладонью. Его буравили взглядом порядком пятнадцати послушников монастыря святого Михаэлеса, и это внимание щекотало ему нервы. Лица ребят-семинаристов были испытующими и нетерпеливыми. В свете тусклых звёзд они были окутаны полумраком и походили на статуэтки фарфоровых кукол с их вечными замершими выражениями и стеклянными глазами-бусинами. Была полная ночь. В воздух просачивалась прохлада, и вместе с ней — желание маленьких детей послушать очередную страшную байку, которая, к всеобщему ужасу, была правдой: это будоражило воображение и заставляло детей плотнее сжиматься кольцом вокруг несчастного Джонни. Собиралась гроза.

Джонни чувствовал себя мышкой, загнанной в угол парой ловких кошек: вжатым в стенку под пристальными вниманием тех, кто совсем не считался с его чувствами и был готов на всё, чтобы выведать страшную тайну. Джонни просто устал сопротивляться, но каждый раз ему было больно рассказывать и вспоминать события двухнедельной давности, которые здорово его ранили.

А его слов ждали. Глаза голубые, глаза карие, зелёные и серые иссекали лицо подобно тому, как художник грубо мазал по холсту красками в порывах гнева и ненависти к своему творению. Джонни поднимал взгляд на друзей и чувствовал себя испорченной бумагой, на которой рисовали десятки линий нетерпения и ожидания. И его лицо было всё в красных небрежных полосах — если бы линии и мазки можно было увидеть глазом, Джонни был бы весь исполосован.

Его не оставляли в покое. От этих жадных взглядов хотелось спрятаться под подушку и представить, что в комнате никого нет или все крепко спят. Джонни выкатил нижнюю губу и раздражённо буркнул:

Да сколько можно уже?

Короткий выдох, и воздух прорвало недовольное гудение. Дети жужжали как гневный улей пчёл. Друзья отодвинулись и кололи лицо «молчуна» неодобрительным взглядом. Сопротивления хватило на минуту, и Джонни сдался. Кивнул в знак поражения и пододвинул лампу ближе к своему лицу. Натянул на ноги тонкое одеяло и оглянулся на подоконник. Будто ждал, что человек, которого он запомнил, вдруг внезапно выглянет из-за шторы и похитит ещё одного из них. Ему самому было страшно: будто если он вспомнит «про страшного бабайку — страшный бабайка придёт». Сотворится из воздуха.

Но молчание мальчика тревожило остальных ребят ещё сильнее. Они несдержанно приводили товарища в чувства и одёрнули за рукав:

Оливер пропал. Джонни, как ты можешь постоянно молчать об этом?

Вы уже сто раз меня спрашивали, — устало выдыхал мальчик. - Я всё рассказал.

Но в ответ на справедливое замечание Джонни лишь встретился с осуждением и утробным выдохом. В груди неприятно кольнуло: в какой-то момент показалось, что остальные ребята презирали его за слабость. За слабость того, что он не хотел всё рассказывать ещё раз, хотя эта история ходила из его уст уже десятым кругом.

Ну ладно.

И кольцо вокруг Джонни тотчас сомкнулось плотнее. Мальчик начал рассказ, обнимая колени двумя руками и придерживая ладонью уголок пожелтевшего одеяла.

Нас с Оливером, Гансом и Эриком позвали помочь отцу Питеру донести продукты к обедне и празднику. И… мы просто болтались следом с нашими корзинками и шли куда скажут, - смущённо потупился Джонни, но после решительно добавил для антуража. — Ничего не предвещало беды. Мы набрали три корзины съестного, отец Питер покупал морковку, и тут я заметил, что Оливер отошёл от нас и побрёл куда-то в закоулки. Я давай дёргать отца Питера за рукав! Раз дёрнул, два дёрнул! А он будто меня не слышит! Я и раньше думал, что старик малость глуховат, но тут его будто повело окончательно.

Кольцо ребят синхронно наклонилось кпереди, придвигая лица ближе к Джонни и ночнику. За окном утробно ухнула ночная птица, и дети едва заметно поёжились от накатившего на них страха. Джонни продолжал:

И я донего не докричался! Дёргал-дёргал, а старик будто уснул, пока стоял за прилавком.

Не может быть! — недоверчиво возразил рыжий мальчик в углу комнаты. — Отец Питер слышит, даже когда мы крадёмся ночью к кухне! Не может быть, чтобы он…

Может, — грустно оборвал Джонни, и его брови свелись к переносице. — Я и сам не ожидал. Мне стало так страшно: будто должно было случиться что-то плохое. Я побежал сквозь толпу за Оливером и нашёл их у переулков. С ним был высокий мужчина в чёрном плаще и красными перчатками. Лицо у него было бледное, как у упыря, но такое...доброе? А Оливер смотрел на него, будто верная собачка. Мужчина взял его на руки, Оливер обнял его за шею, и его куда-то понесли. Я понял, что дело совсем плохо, и побежал звать на помощь отца Питера. Мы искали по всему рынку! Но не нашли никого. Хотя нет, вру.

Джонни виновато пожал плечами и опустил голову ниже:

Мы нашли выкинутую корзинку.

Короткий рассказ был окончен. В спальне воцарился взволнованный шёпот. Ветка дерева настойчиво ударила по стеклу, отчего несколько ребят у окошка с криком подпрыгнули на месте. Начиналась буря: в окна ударяли сильные порывы ветра, а до ушей доносился хорошо различимый рокот грома. Всем стало страшно: только Джонни, на удивление, был собой доволен.

Пока один из мальчиков, подросший, лет четырнадцати, не подпрыгнул на кровати и не начал натягивать верхнюю одежду поверх тонкой сорочки — настолько торопливо, что все на него обернулись. Джонни на секунду напугался и опешил. Но лицо худощавого южанина было решительным:

Значит, нужно искать дальше! Обыскать каждый закоулок этого злосчастного рынка, опросить прохожих, но найти этого человека! Я не верю, что Оливер, который всю жизнь боялся чужаков, так смело подошёл к кому-то на улице. Тут дело нечисто.

И подросток буквально выскочил из общей спальни, чтобы найти дежурного и поделиться своими мыслями. Он не верил, что взрослые возьмут его с собой, но безумно хотел — быть полезным. Рик держался из-за всех сил, но после этого рассказала у него будто сорвало крышу и подбивало начать действовать здесь и сейчас.

Так это…по-детски.

Он знал, что Бенедикт, даже находясь в полудрёме, наверняка выслушает его.

Потому что надежд найти Оливера…совсем не осталось. Но он знал, на каких двух людей он всегда мог положиться. И дубасил дверь одного из них, не боясь быть услышанным:

— Нам нужно вернуться на рынок! Кто-то мог видеть похитителя Оливера! Пожалуйста, выслушайте меня!

И он вывалил всё, что знал и услышал, едва дверь распахнулась.

+3

3

[indent]Едва протараторив услышанное от Джонни, мальчишка почувствовал себя ужасно глупо.  С чего он взял что взрослые захотят слушать его, особенно Бенедикт, смотрящий на всех то ли с высоты своего роста, то ли происхождения. И почему он не дождался утра? Уже произошедшее промедление в две недели вряд ли исправят несколько часов, предоставленных Риком, но в глубине души мальчик знал, что утром мог не решиться на подобный шаг. Но сервит внимательно выслушал его, затем указал на стул, уселся напротив и приказал повторить все не спеша, потом еще раз, уже перебивая мальчика вопросами. Очевидно, что капитан сервитов еще не ложился, на столе горели свечи, и мальчик заметил письменные приборы и бумагу, да и камзол был застегнут на все пуговицы. Потом они следовали длинными коридорами к спальням младших воспитанников, где перепуганные мальчишки усердно сделали вид что спят, едва открылось дверь. Потом Рик повел Бенедикта к кровати Джонни и тот с перепугу даже забыл притвориться спящим, таращился на Бенедикта круглыми глазами из-под одеяла и на приказ сервита одеваться отреагировал не сразу, а только когда тот сдернул его. Если бы Рик не был так испуган, то рассмеялся бы восторженным вздохам, изданным десятком восхищенных мальчишек в неестественной тишине спальни. Еще бы, не каждую ночь к ним приходит настоящий живой сервит и уводит одного из товарищей на допрос. Теперь можно будет хвастаться этим событием перед воспитанниками из других комнат. Пятнадцать детских сердец забилось быстрее от ощущения причастности к столь выдающимся для их тихого монастыря событиям. Интересно Джонни будут пытать? Может быть даже сожгут? Воспитанники бурно делились впечатлениями и подняли такой шум, что брат Рене, натиравший пол столовой, удивленно прислушался. 
[indent]Тем временем в кабинете сервитов Джонни, размывая по лицу слезы пересказывал то, что до сих пор оставалось неизвестным старшему населению обители. Он сидел за старым дубовым столом и жутко боялся этих непохожих на братьев монастыря огромных мужчин, находящихся в комнате, а больше всех сидящего напротив их капитана, которого раньше ему приходилось видеть только издалека. Ну и взгляд у этого здоровяка, как будто насквозь его, Джонни, видел. Мальчик даже испытал облегчение, когда сдерживаемые им потоки слез прорвались из глаз и скрыли от него строгое лицо Бенедикта. Он не боялся бы так сильно, знай насколько беспомощными чувствовали себя сами сервиты. Бенедикт, мучавшийся от молчаливой ярости на непонятное детское мышление, тем не менее не смел произнести ни одного лишнего слова, смягчая насколько это возможно свой голос при обращении к мальчику. Лейнец, облокотившийся локтем о подоконник и время от времени освещаемый блеском молний, упорно делал вид что изучает витой шнур старой портьеры. Марсель Базак напряженно замер у стены за спиной Джонни. И каждый из них жалел, что строгий устав монастыря запрещает в нем присутствие особ женского пола, делая исключение для дневного пребывания женщин, несущих службу сервитов. Мужчины наивно полагали, что будь с ними Патриция, она бы быстро нашла подход к ребенку и утешила бы его поскольку любая женщина рождается с чувством любви к детям и пониманием их природы. Но не имея помощи ни в виде привычных к детям монахов или Пат, приходилось обмениваться молчаливыми взглядами и жестами что бы не напугать замирающего от страха мальчишку еще сильнее.
[indent]Старые отцовские часы показывали за полночь, когда в дверь, спросив разрешения, проскользнул брат Жан, расслабившийся мальчишка тут же захлопал сонными глазами прижимаясь к старому монаху и Бенедикт молча кивнул, разрешая старцу унести Джонни в спальню. К тому времени допрос миновал все свои стадии и присутствие ребенка только сдерживало обсуждение услышанного.
[indent]- Он, безусловно, верит в то, что говорит, - произнёс Бенедикт все еще мягким голосом, не успев перестроиться после ухода малыша. – Но что из этого случилось на самом деле, а что за эти две недели додумало его воображение неизвестно.
[indent]- Две недели… - добавил он с горечью – Две недели мы искали мальчика, в то время как должны были искать мужчину в красных перчатках…
[indent]- Значит мужчина был знаком Оливеру раз он подошел к нему?
[indent]- Нельзя этого исключать, но никто в монастыре не заметил странного или необычного поведения со стороны мальчика.
[indent]- Отец Питер немолод, но еще достаточно крепок и пребывает в здравом уме…
[indent]- Мужчина с бледным добрым лицом в красных перчатках… Не пойму что мне не нравится в этом описании, но чтоб я сд… я хотел сказать очень уж оно мне не нравится…
[indent]Лейнец, служивший когда-то в городской страже задумчиво произнес:
[indent]- Бледный мужчина с добрым лицом, видел я таких… Нужно узнать не приезжал ли в Утес цирк.
[indent]Некоторое время обсуждение велось в том же духе, пока Бенедикт не сказал, прихлопнув по столу рукой:
[indent]- Нужно поспать, завтра у нас будет тяжелый день. С утра переставлю смены что бы освободить нас с Марселем от дежурства и едем в Утес. Узнаем про цирк и зададим новые вопросы торговцам. Сбор в пять у ворот. Мартин, будьте добры, предупредите остальных.
[indent]Некоторое время они шли все вместе, тяжело ступая по каменному полу, потом Бенедикт свернул к своей комнате, успев услышать ворчание Мартина:
[indent]- Две недели монастырь гудит как растревоженный улей, отец Питер слег с горя, братия день и ночь просит заступничества у Света, мы обшарили весь Утес, но даже самому младшему мальчишке в монастыре известно больше чем нам… Что за бестолковые создания, выпороть бы этого мальчишку в назидание другим…   
[indent]Бенедикт усмехнулся: казавшийся грозным Мартин Лейнец робел перед женщинами и детьми и был последним кто смог бы воплотить в жизнь собственные угрозы, что, и не требовалось - наказание воспитанников не касалось сервитов, пусть братия сама занимается воспитанием своих чад.
[indent]Дурно спавший ночью Бенедикт, которому снился ребенок с бледным добрым лицом, державший в обтянутых красными перчатками руках нож и истекающий зеленой кровью из раны на щеке, поднялся затемно, проверил оружие и принялся за доклад, после чего занялся перестановкой караула, а затем отправиля на формальный отчет к настоятелю. Но несмотря на то, что везде он встречал желание помочь, небольшой отряд Бенедикта, подгоняемый дождем, отбыл в Утес только около шести утра.

Отредактировано Бенедикт (2021-11-28 00:23:30)

+3

4

Чаще всего в монастыри приходили люди сознательного возраста. Лон знает, как уловлять людские души и приводить их к себе. Они приходили добровольно, добровольно принимая крещение и отрекаясь от старой жизни и прожитых грехов. За спиной у каждого своя чудесная и трудная история этого пути. С детьми все обстояло иначе: чаще всего это были новорожденные подкидыши, оставленные близ монастыря нищими, чахнущими матерями, у которых просто элементарно не было средств, чтобы прокормить себя, не говоря уж про ребенка. Или матерями, которые считали, что внебрачный ребенок испортит им жизнь. Все они придерживались мнения, что Свет милостив. Если уж он допустил это дитя к рождению, то пусть и возьмет на своё попечение.

От детей никогда не отказывались, хотя некоторые погибали еще в раннем возрасте. Это всегда печальное событие для насельников монастыря Святого Михаэлеса. И в то же время и светлая радость, если на расслабленных мышцах умершего тела проступала улыбка. Как послание с оттуда, где никогда не угасает Свет, что маленькие люди уже навсегда обрели свой дом, в котором не будет ни холодно, ни страшно, ни больно. 

Иногда сюда и приводили детей постарше. Обычно это те самые последние в ряду на наследство мальчики, которым ничего не оставалось, кроме как идти или на военную или духовную службу. Судьба их была чаще всего незавидной. К Свету Истинному нельзя прийти силой. И никого нельзя привести силой. Последние чаще всего ненавидели монастырские стены, которые считали своей тюрьмой с драконовскими порядками. Если они не могли освоиться и привыкнуть, то чаще всего сбегали в поисках лучшей доли. Там, где не душат жесткими правилами, ограничениями и молитвами. Из них возвращались обратно единицы, как в притче о блудном сыне. Судьба многих же так и останется неизвестной.

Пропажа сироты Оливера стала печальным потрясением для всей братии. И почти никто не рассматривал вариант того, что мальчик мог уйти сам. Но потеряться на рынке... Да, что же, ребенок мог. Вот только кому он понадобился, чтобы его красть? И для чего? Сколько голодных мальчишек сбивались в шайки или пытались наняться в подмастерья ради куска хлеба. Вряд ли кому-то понадобился еще один голодный рот. Да и что может ребенок шести лет? Ни силы, ни ума - одни убытки. Поэтому вряд ли это была кража с расчетом на дешевую рабочую силу. Они перевернули рынок вверх дном, но дни стремительно таяли, а вестей от мальчика все не было и не было. И Трайер скрепя сердцем смирился с циничной мыслью, что если тот потерялся, то пал жертвой Тумана.

Бедный Оливер, они ничего не могли сделать для него, лишь соборно молиться и надеяться на то, что Свет Истинный убережет Оливера от зла. Молился и Трайер. Эта новость опечалила его, тем самым полностью заставив забыть о том, что ему скоро придется принять монашеский постриг - событие, которому не суждено будет сбыться. Хотя некоторые считали, что Трайеру наплевать. Действительно, его лицо не приобрело скорбное или грустное выражение. Более того, что чем более на Моль давили эмоциями, тем сильнее он закрывался от них. По жизни будучи эмоционально закрытым и отстраненным, он никого не пускал в свой внутренний мир, в котором жила его печаль и негатив. Он никогда не позволял себе слез, кроме слез умиления, и других эмоций на публику, свидетельствующих о слабости, да и те были большой редкостью. И лишь по отсутствию привычных шуток и губам, стянутым в тонкую нить, было понятно, что он тоже переживает.
С радующимися он радовался, а вот с плачущими молчал и стоял как истукан.

Сегодняшнее послушание заставило его покинуть стены монастыря и отправиться на рынок. В отличие от сервитов, послушник ушел раньше их. Было прохладно, и эта прохлада и дождь подгоняли его, заставляя идти быстрее, чтобы согреться. Однако разница между пешим и конными свела почти на нет разницу между ним и сервитами. Когда они прибыли на рынок, Фолкер как раз там покупал продукты, стараясь прятаться под лавочными козырьками, чтобы не промокнуть еще сильнее.

+3

5

https://oir.mobi/uploads/posts/2021-03/1616585202_59-p-tsirk-fon-64.jpg

Эта встреча грела душу.

  Цирк Барнума давно распался на части: артисты в недолгих поисках обрели новые дома и семьи, но поддерживали связь и находили время вспомнить былое. На праздничных ярмарках, народных увеселениях и редких красочных фестивалях старые товарищи встречались вновь и вновь, здоровались и радушно обнимались, будто были знакомы всю жизнь, — даже спустя долгие годы и десятки лет разлуки. И эти чувства грели душу не хуже горячего чая в холодную морось, глинтвейна в зимние праздники. Цирк — одна большая семья, где многие знали друг друга из первых или вторых уст. И всегда держали в поле видимости наиболее провокационных «родственников», бывших и настоящих. От оных можно было ожидать чего угодно. И Вильям был одним из них.

  Он расстался с цирком Барнума плохо: на волне потрясающего Утёс скандала, которая смыла его безупречную репутацию артиста в сток. Как могла «семья» простить Вильяму такое вероломство: директор Барнум взял Отмеченного мальчика в цирк, воспитал, дал работу, а спустя восемь лет был вытолкнут этим мальчиком в Туман? В одночасье из любимчика труппы Вильям превратился в персону нон грата, стал изменником, предателем, Иудой. И его изгнали, едва не пригрозив самосудной расправой. Справедливо и правильно. Прошло более десятка лет. Вильям всегда помнил, что за ним тянулся шлейф убийцы и предателя: он старался не разговаривать со знакомыми артистами лишний раз, предпочитая их обществу Фейн и Эмелина, однако избежать тотального игнорирования было невозможно. Оставались те редкие люди, кто знали правду: но Вильям не мог сказать, что жалел об этом.

  Рид был одним из них.

Старина, ты всё такой же!

  Вильям всегда реагировал на его голос искренней улыбкой. У Рида было приятное лицо с россыпью мелких веснушек и смешные русые кудряшки на голове. Он был рослым: выше Вильяма на полголовы и крепкий настолько, что не уступал в плечах силачам — кровь с молоком. Рид не имел на руке метку, но равнодушно относился к её обладателям. А к Вильяму, мальчишке, что до половины жизни помогал остальным циркачам с атрибутикой, он и вовсе относился тепло.

  Рид безупречно жонглировал. Вильям пытался — но у него не выходило. И на этом поприще между ними родилось столько добрых шуток, заливистого смеха, что даже спустя двенадцать лет — они остались добрыми товарищами.

  Рид знал, что произошло в тот роковой вечер между Барнумом, Вильямом и Фейн — но не распространялся об этом, обретя новый дом в передвижном цирке «Луч». Он помнил привычку Вильяма наблюдать за всеми издалека: «преступник и убийца Отца» не привлекал к себе лишнего внимания после пары попыток мести. Его нужно было всегда окликивать.

  И Рид широким жестом позвал Вильяма выйти из тени. В тот момент, Блауз мог поклясться, что он был счастлив: промокнуть до нитки под дождём, но с распростертыми руками обнять жонглёра, который когда-то смеялся над его ошибками. Его белая рубашка давно пожелтела от времени, щеку назойливо щекотнула острая щетина — но Вильям смеялся, заключая объятия за чужой спиной. Шаг назад — и тяжёлая рука Рида растрепала его волосы в неопрятное чёрное гнездо. Так Вильям ещё меньше походил на мужчину и гораздо больше — на вытянутого подростка, истинный возраст которого выдавали лишь тонкие морщины на лице.

Ты теперь в «Луче» выступаешь? — добродушно спросил Вильям, даже не пряча оскал-улыбку. — Слышал о нём. Хорошее место.

Да, — растягивал слова Рид, почёсывая затылок и утягивая их обоих под козырёк. — Многие после того случая…ну…ты понимаешь?…ушли в «Луч». Труппа многочисленная, претензий больше, и цирк разрастается с каждым годом. Многие сейчас в «Луче» выступают. Миранда тоже. Вы ведь дружили?

  «Не совсем. Мы спали», — лицо Вильяма на секунду изменилось, но не потеряло своей доброжелательности. Блауз положительно кивнул, на что Рид продолжил:

После того, как ты ушёл, она решила заняться дрессурой. Так что тигры тоже в «Луче». Джокер, правда, давно не звезда публики.

Джокер жив? — с нежностью спросив Вильям, представляя, насколько постарел его любимец.

  Одноглазый хищник, разорвавший предыдущего дрессировщика, такое же «нежелательное лицо», как и сам Вильям: между укротителем и опасным зверем всегда царила особая химия. Вильям любил Джокера: ему было приятно знать, что годы скосили многих, но не скосили его.

  Рид видел по лицу Блауза, что тот был счастлив. И улыбнулся в ответ на блаженное лицо товарища.

Мы выступаем через три дня. Приходи, оставлю тебе место на первом ряду. Я помню, какое ты любишь.

  И в ответ на положительный кивок после приглашения, Рид добавил: «Покажи, чему научился за годы тренировок».

  Небольшие оранжевые шарики размером чуть меньше апельсина. Вильям радушно усмехнулся, когда взял их в руки, заранее зная, что сейчас он непременно оплошает. Жонглирование не давалось ему от слова «совсем»: пусть годы и не сбавили его пыл и желание учиться, руки упорно этому сопротивлялись.

  И Вильяма хватало аккурат на полминуты. Оранжевый шарик, подброшенный над землёй на два метра, сначала упал Вильяму на голову, а потом отскочил в стоящего за прилавком молодого человека. Вильям спешно вручил Риду четыре оставшихся мячика и побежал под дождь.

Прошу прощения! — громко выпалил Блауз прямо Трайеру в лицо.

  Он уколол его ментальной магией, которая всегда шла впереди Вильяма и ещё раньше здоровалась с собеседником, чем это делал он сам. Внушение самое невинное: не злиться за то, что чужой шарик так нелепо угодил в голову. Но едва Вильям в два шага нагнал свою жертву под навесом прилавка, как понял, что что-то пошло не так.

  Он пялился в лицо Трайера с глупым видом. Внушение доброжелательности не то что отрикошетило от жертвы, а возымело обратный эффект: Вильям почувствовал, что в этот момент он внушил человеку чувство злобы.

  И попытался сгладить эту оплошность харизмой.

Простите—простите! Я, правда, случайно!

  Вильям безобидно улыбался, обнажая на лице клыки и махал руками, будто пытался сбавить Трайеру пыл. И хотя махания красными перчатками были похожи на раздразнивание тряпкой быка, Вильям пытался обаять всеми правдами и неправдами, что были в его силах.

  Трайер не выглядел враждебно, а больше отрешённо, но Вильям знал: именно сейчас он что-то неудачно пошатнул в его внутреннем мире, что могло обернуться чем угодно.

Не сердитесь! Хорошего дня!

  Они друг друга не знали. И Блауз наспех поднял оранжевый шарик с земли и потрепал Трайера по плечу на прощание. Только в самом конце Вильям заметил по одежде, что его собеседник был приближен к религии: с такими людьми ему всегда было…сложно.

  И он поспешил скрыться так же быстро, как и возник.

  Но они ещё увидятся.

  Совсем скоро.

Внушение доброжелательности

Критическая неудача

Отредактировано Вильям Блауз (2021-12-21 17:15:26)

+3

6

В иной день Трайер бы не то, что не заметил подобной неловкости, он бы не отреагировал на неё никак. Частенько сам являясь причиной неловкости других, не ему, как говорится, можно было искать в чужих глазах соринки. Да и в своём сегодняшнем состоянии он был слишком погружен внутрь себя, а потому был нагло выдернут из череды своих тягучих размышлений. Морось на улице, прохлада, в отличие от колкого мороза, пробиралась под рукава и воротник, липко обволакивая кожу, словно загоняя внутрь остатки тепла. Спасаясь от этой обманчивой прохлады, тепло словно зверек скрылось в своем убежище: в груди и животе. И за собой внутрь утащило все мысли послушника. А они и без того были такие же серые и бесцветные как и погода.

Он уже почти отошёл от рыбного прилавка, на котором лежала свежевыловленная рыба. Не нужно быть экспертом по рыбе, отличать цвет её жабер и мутность глаз, чтобы понять, что она действительно свежая. Некоторая из них еще продолжала хватать губами воздух, раскрывая жабры.
Рыбья слизь и чешуя заполняла прилавок, который, кажется, пропитался рыбьей требухой настолько, что не сможет выветрить этот запах до скончания мира.

- Всё в порядке... - с какой-то неохотой, словно только что проснувшись, ответил Трайер на извинения какого-то то ли мужчины, то ли юноши (по бледному, немного болезненному образу и среднему росту было непонятно, сколько ему на вид) - он не любил рассматривать жителей, особенно встречаться с кем-то взглядами - не имел такой привычки, блуждая по лицу собеседника и выбирая на нем или нос, или лоб, губы или шею, избегая непосредственного контакта глаза в глаза. Кто-то считал это признаком слабости и отсутствием в характере твердого стержня. Сам Трайер же склонялся к мысли, что пойманный взгляд вольно или невольно обязывает человека к разговору. Не дай Свет ещё решится заговорить, а разговаривать с чужими людьми, да и просто общаться ни о чем, Фолкер терпеть не мог. Особенно ему меньше всего хотелось поднимать голову, чтобы рассмотреть лицо незнакомца повнимательнее. Надвинутый капюшон почти на самые глаза помешал бы ему это сделать.
- Я понял. - Послушник процедил эти два слова таким тоном, будто проклянул кого-то. На самом деле ему просто хотелось, чтобы от него все отстали. Всё.

Он устал. Устал от этого рынка, устал от этого бесконечного дождя, устал от этой осени и раннего утреннего подъема. Он совершенно не выспался, проворочавшись на постели полночи, а потому он внутренне был готов откусить голову любому, кто заставит его потратиться на любое лишнее движение в такой противный холод. Каждое лишнее телодвижение сейчас было у него не просто по цене крохи, а по цене серебрушки.

На самом деле он не понимал, от чего устал. А устал он от этого напряженного ожидания. Ожидания не пойми чего, ожидания какого-то чуда. Ситуация никак не хотела разрешиться и напоминала измученную бременем родов женщину. Трайер всегда был нетерпелив. Он не умел ждать, когда видел, что до цели оставалось совсем немного. А сидеть и ждать не пойми чего - это была для него особенная изощренная форма пытки.   

- И вам. - Послушнику меньше всего хотелось, чтобы его в этот момент кто-то трогал. Поэтому он сдержанно стерпел эти прикосновения и даже попытался выдавить подобие улыбки, которая получилась перекошенной. Молодой мужчина исчез в суматохе рынка так же быстро, как и появился. Рыба: толстые карпы, подлещики, даже пара судачков лежала в его корзинке. Специи он уже купил, а большее и не требовалось. После того случая с погибшей деревней несколько лет назад, монастырь полностью перешел на продовольственное самообеспечение, закупая на рынке лишь то, что не мог вырастить в собственных садах. Чаще всего это была рыба.

Развернувшись, Трайер заметил недалеко от себя сервита.
- Доброе утро, господин Бенедикт, - этим утром они еще не здоровались, а потому формальные правила приветствия никто не отменял. Обычно Трайер всегда радостно приветствовал знакомых, обычно ни с кем не имея раздора. Но сегодня он был на редкость раздраженным. Поэтому приветствие получилось сколь формальным, сколь и сухим. - Свет да благоволит вам.

Отредактировано Трайер Фолкер (2021-11-29 14:07:46)

+3

7

[indent]- Доброе утро, господин Трайер, - насмешливо ответил Бенедикт, подавляя хулиганское желание натянуть капюшон послушника тому на нос еще сильнее.  Исчезновение Оливера гнетуще подействовало на всех обитателей монастыря Святого Михаэлеса. Трайер стал более замкнут и молчалив, и Бенедикт не посчитал уместным шутить с ним подобным образом. Он сам последнее время пребывал в мрачном настроении духа, но сегодняшнее утро принесло много сюрпризов, а вместе с ними и подъем настроения, вызванный жаждой и возможностью действий.
[indent]Больше часа до этой встречи сервиты, разделившиеся на небольшие группы, ходили по рынку и утро можно было назвать плодотворным: человека, описанного Джонни, видели многие. Не знали, видели, но дело значительно продвинулось за несколько утренних часов. Сервиты в черных плащах словно большие мрачные тени переходили от одного торгового ряда к другому, от прилавка к прилавку в поисках новых сведений, и никто не смел отказать им в ответе. Кто отклонит вопросы вершителей судеб, наделенных исключительной властью и полномочиями, кто заметит пару исчезнувших торговцев, ответы которых не понравились их командиру. За прошедшее время история о пропавшем мальчике успела распространиться и обрасти несуществующими подробностями, переродившись в несколько совершенно невероятных и далеких от действительности сказок, главной силой которых была, как обычно, любовь. Рыночные мальчишки, с которыми сервитов любезно свел Леон, ознакомили их с здешними слухами и сплетнями перед тем как поспешить на новое задание по поиску человека в красных перчатках. 
[indent]Сервиты медленно, но уверенно продвигались по рынку, не нуждаясь в пошаговых инструкциях от своего капитана. Многолетний опыт выработал навык действовать сплоченно, поддерживая и прикрывая друг друга в нужные моменты. Несколько человек во главе с Лейнецом свернули к палаткам с готовым платьем и тканями, так ж молча дробясь на более маленькие группы и растворяясь в толпе. Марсель с несколькими сервитами двинулся к рядам с оружием что бы впоследствии перейти к торговцам домашней утварью. Бенедикт и Пат прошли вдоль палаток со специями, наполненных пряным ароматом, где Бенедикт чуть улыбнулся, когда Патриция, подтверждая его ожидания, замедлила шаг у рядов с бадьяном и корицей с удовольствием вдыхая благоухание специй. Пат смущенно скосила глаза в сторону капитана – заметил ли он ее маленькую слабость, но он продолжал идти вперед с самым серьезным выражением лица пока они не достигли палаток с горами душистого перца различного помола, которые заставили его ускорить шаг. Затем они молча разделились –торговцы сладостями и выпечкой достались Патриции, Бенедикт задавал вопросы продавцам овощей и грибов, чтобы снова встретиться у прилавков с фруктами. Не сговариваясь, они остановились за рядами с яблоками, чтобы обменяться наблюдениями среди ароматного букета, подаренного изобилием яблочных сортов и двинулись к рыбным рядам.
[indent]Бенедикт закончил опрашивать немолодого мужчину, который терпеливо и с улыбкой отвечал на вопросы продолжая ловко разделывать ножом судаков, когда на его плечо легла тяжелая рука Пат. В отряде Бенедикта царила дружеская, однако лишенная панибратства, обстановка и он с удивлением обернулся к ней, не успев ни удивиться, ни возмутится ее фамильярности, скорее интуитивно понимая, что произошло нечто необычное. Красивое лицо девушки, на которое он смотрел сверху вниз, было устремлено куда-то вдоль бесконечных рыбных рядов. Проследив за взглядом Патриции Бенедикт увидел перед собой Трая, который словно нахохлившийся воробей, готовый ринуться в бой, стоял подле черноволосого юноши и метал в его сторону неприязненные взгляды из-под опущенного на глаза капюшона. Вокруг сновали люди, раздавались крики торговцев, зазывающих покупателей, где-то рядом шла оживленная торговля рыбой, их окружал обычный базарный шум. А потом зазевавшийся покупатель, не заметив странную пару, подтолкнул юношу плечом и тот слегка развернулся корпусом в сторону сервитов, открывая затянутую в красную перчатку руку. Молодой человек продолжал улыбаться и отчаянно жестикулировать под хмурым взглядом Трая, когда сервиты не спеша двинулись к ним, по пути рассредоточиваясь в нескончаемом людском потоке, но тот будто почувствовав неладное поднял шарик и наскоро попрощавшись исчез в толпе, а следом за ним, словно взявшие след гончие, растворилось четверо сервитов, подтверждая народное прозвище псов Лоновых.

Отредактировано Бенедикт (2021-11-29 21:39:08)

+3

8

https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t377679.jpg

  Заядлые преступники чувствуют, когда кольцо вокруг них сжимается и они вот-вот попадут в ловушку.

  Извращенное чувство криминальной интуиции. Не имеешь предчувствия опасности — сдохнешь раньше, чем украдёшь второй кошелёк или совершишь первое убийство. Неуверенных выдают глаза. Неумелые руки, зажатые жесты. Такова правда жизни: нужно всё время оглядываться по сторонам, подмечать мелочи и быть начеку, иначе тебя попросту сожрут рыбы крупнее и зубастее, чем ты. Ступаешь на скользкую дорожку преступного образа жизни — и жизнь превращается в выживание. Такова цена свободы: за всё приходится платить.

  Вильям видел напряжённые настроения людей на рынке: он был очень наблюдателен, когда дело касалось места, где он обыкновенно «охотился». Это касалось не только детей. В первую очередь — воровства и обмана. Едва он отошёл от мрачного юноши, в которого нечаянно угодил шариком для жонглирования, как почувствовал упирающийся в спину пристальный взгляд. И обернулся. В Портовом квартале явно вскипало масло, и это ощущение подхлёстывало нутро как наркотик.

  Зацепи Вильяма коготком глаз — он обязательно обернётся «поиграться» в ответ.

  Он не знал имени той девушки, отмечая лишь то, что она была необычайно красива собой. Высокая, статная, с правильными чертами лица и большими светлыми глазами. На её лоб упала выбившаяся прядка и прилипла к коже от влажности воздуха, щекоча кончиком волос уголок привлекательно пухлых губ — картина, достойная живописца. Вильям задержал на её лице ответный взгляд, кокетливо склонив голову набок. Но его магия тоже не возымела на неё никакого эффекта: девушка лишь проводила Вильяма с недоверчиво напряжённым лицом, и в её выражении ничего не изменилось. Оно было враждебное и подозрительное. Однако именно в этот момент Вильям понял, что за ним наблюдают.

  Ментальная магия сегодня явно желала проехаться по владельцу за её расточительное использование. А может, вина была в религиозности Патриции: Вильям спотыкался каждый раз, когда сталкивался с людьми истинной веры. А их в Портовом городке на дешёвом рыночке окраины собралось до удивительности много. Что-то должно было произойти, и Блауз шестым чувством понимал, что будет в этом замешан.

  Сегодня у Вильяма и впрямь был плохой день: его сила упрямилась, сапоги промокли до нитки, он чувствовал ходящий за ним хвост и нарочно вёл себя расслабленно и легко. Рид встретил его громким смехом и ещё одним панибратским жестом хлопка ладонью по лицу. Только тогда сервиты остались чуть поодаль и заняли наблюдательные позиции. Но всё равно — были слишком близко, чтобы игнорировать их присутствие, которое интриговало и щекотало нервы.

Блауз чувствовал себя чёрной кошкой во дворе, полном охранных собак. И шагал с гордо поднятым вверх хвостом, уверенный, что их зубы не достанут до его шерсти.

Количество против качества? Имеет право на победу. Но не сегодня.

Ты как всегда, — пробурчал Рид, завидев знакомую фигуру в плаще.

Я как всегда, — с улыбкой повторил Вильям, чувствуя по спине мурашки от таинственного конвоя за спиной.

  Только это подхлёстывало на иное.

  Вильям с улыбкой отдал оранжевый мячик его владельцу и после тёплых объятий чуть отошёл в сторону. Лицо Рида заметно помрачнело, когда он увидел за спиной Вильяма сопровождение в виде четырёх недружелюбно настроенных товарищей. Рид, уверенный в собственной негрешимости и честности, со сдвинутыми к переносице бровями, окликнул их первыми:

Эй! Что-то не так? Мы в чём-то провинились?

  И тогда конвой вышел из тени.

  Вильям насиловал их взглядом, цепляя глазами каждую мелочь. Один из них, в тёмных синих одеждах, шагнул вперёд и отрицательно покачал головой на вопрос Рида. Но Вильям видел: едва лидер-сервит успокоил жонглёра, его недобрый взгляд метнулся в него.

  И все опасения подтвердились.

  Блауз понял: они пришли за ним. Но он не сказал ни слова: лишь манерно отвернул голову в сторону, будто старался скрыть своё лицо. Показать длинную шею, как это изысканно делали актёры или привлекательные дамы, когда хотели понравиться.

  Всё было очень и очень плохо.

Я сдержу обещание, — Вильям махнул другу напоследок и ладонями прилизал растрепанные волосы обратно.

  «Кошка» прижалась к земле, готовясь в любой момент совершить прыжок, который отгородит её от злых собак. Вильям щурил глаза и развалистой походкой под дождём направился в сторону таверны на углу рынка. Он знал: те четверо следуют за ним.

  И очень скоро об этом пожалеют.

  Дверь паба с грохотом распахнулась, и на всю улицу послышался вой оравы пьяных мужиков с оглушительным звоном металлических кружек пива. Вильям отшатнулся в сторону, когда фигура низкого крестьянина с пузом чуть не опрокинула его в лужу грязи. Он переступил с ноги на ногу, удерживая баланс, и едва устоял, не опрокинувшись в свинарник.

Аккуратнее! — строго воззвал к порядку его голос, но в душе…

  В душе Вильям ликовал. Так сложно ему было с людьми истинной веры. И так просто — с пьяницами и дураками. Внуши им ненависть и желание драться — они порвут любого, кто встанет на их пути.

Жируете, пока честный народ голодает! Ловите преступников, пока истинное зло — ублюдки из Тумана! Да вы сами наверняка все с метками!

  Вильям ускорил шаг вперёд, видя: орава пьяных мужиков из таверн, вооружённая вилами и ножами, схлестнулась с преследовавшими его людьми. Началась драка. Вильям слышал крики, гомон и звук хлюпающей одежды под ливнями дождя с предсмертными воплями: но не оборачивался. Его глаза умиротворённо закрылись, улыбка стала спокойной и сдержанной. На продуктовом рынке у окраины у него ещё было одно незаконченное дело. Нужно было вернуться.

  Они хотели его схватить силой? Он даст им такую пощёчину: вовек не забудут.

  Прошло всего десять минут, и «кошка» поймала нужную птичку в зубы. Одежды Трайера и Бенедикта одёрнули за рукава: почти одновременно, чтобы обернулись оба.

  Ещё один ребёнок. В слезах, напуганный и взывающий к высокому мужчине как к тому, с кем виделся несколько минут назад.

  Бенедикт мог помнить эту ораву беспризорников: именно они дали ему наводку на мужчину в красных перчатках и вели себя свободно и весело.

  Но сейчас один из них заходился слезами:

Вы спрашивали нас… Совсем недавно! Силя последовал за вами, чтобы посмотреть, как вы будете ловить преступника, и… не вернулся! Прошу, помогите его найти!

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/87162.png

  Но Сильвестр в этот момент уже был далеко. Его не волновало ни количество оставленных ребят, ни данное им обещание вернуться. Сейчас для него имели значения лишь отеческие руки Вильяма Блауза, что сжимали ему ладонь, и его добрая улыбка, согревающая душу. Он тянулся к нему как к отцу. И доверял беспрекословно — очарованный его магией.

  Перед ними расстилался большой особняк из белого камня с запертыми воротами. Вокруг стояли стройные ряды деревьев, но солнца почти не было видно. К ним, переступая лужи и грязь, на всех парусах уже бежал дворецкий.

Ну что, Силя, — Вильям погладил мальчика по голове, прижав его голову к своему животу. — Это твой новый дом.

Такой большой?

Да! — воодушевлённо рассказывал преступник, будто читал сказку. — Там о тебе позаботятся. Ты больше не будешь голодать. Никогда в жизни.

Ты пойдёшь за мной, папа?

Я приду чуть позже. Жди меня вечером.

  Блауз чувствовал себя мразью, заключившей сделку с дьяволом. Мальчик потянул к нему тонкие худые руки, и он не мог не обнять его в ответ и не заключить на румяной щеке короткий поцелуй. Дворецкий пустил мальчика в ворота и протянул Блаузу внушительную связку золотых монет.

  Вильяму хотелось убить себя об стену. Этих денег хватило бы на два месяца безбедного существования. Но доверчивые руки Сильвестра расцарапали его сердце в клочья.

Он постарается забыть о нём,
когда напьётся.

Ментальная магия на Патрицию

Неудача

+3

9

[indent]- Ничего не способствует восстановлению памяти и красноречия так, как вид нашей старой Матильды. Он начал говорить сразу, даже привязать не успели, только понял, что мы не шутим, сразу стал вежлив и готов к сотрудничеству. Нашего парня зовут Вильям Блауз. Помните, лет 10 назад, была громкая история, когда дрессировщик предложил директора цирка на ужин своим тиграм? Это и есть Блауз. Цирк распался, почти все перешли в «Луч», но для Блауза карьера артиста тогда закончилась. Дальнейший путь неизвестен, но он скользкий. И да, он отмеченный, способность неизвестна. И он обещал Риду, этому, - сервит кивнул куда-то в стену - что придет на представление и Рид взялся оставить ему местечко в первом ряду.
[indent]Они все были здесь: Лейнец, Марсель, красавица Пат, хромой Батллер, рыжий Кент, Малыш Джо и другие, все, кто был свободен от дежурства на стенах монастыря. Тяжелый дубовый стол покинул свое место у стены и занял почетное место в центре комнаты, вокруг него на стульях, сундуке, древней лавчонке – на том, что нашлось в ближайших помещениях восседали сервиты, за спинами которых стояли их менее удачливые товарищи.
[indent] - Кент, будьте добры позже объяснить господину Риду его гражданский долг и убедитесь, что он вас хорошо понял, а когда вы в этом убедитесь, а также убедитесь в том, что он хорошо запомнил все что от него требуется, пусть кто-нибудь доставит его в Утес, до ворот вполне достаточно, не стоит светиться у цирка. Я рассчитываю на вас, Кент, пока что он самый ценный наш свидетель.
[indent]-Есть!
[indent]- Схватим дрессировщика!
[indent]- Не стоит недооценивать его. Знаешь, как живут циркачи?
[indent]- Цирковые, Эл…
[indent]- Какая разница, цирковые, циркачи… Они учатся всему и у всех в своем цирке, а потом выбирают призвание по душе. Поэтому если он и был дрессировщиком, это не значит, что он не захочет удрать от нас тройным сальто в окно!
[indent] - Учтем. Что еще?
[indent]- Парень часто бывает на рынке, многие его видели, но знать его никто не знает. Скорее всего затаится после сегодняшнего, но график дежурств готов, людей только маловато.
[indent] - Задействуйте рыночных мальчишек, из тех что постарше. Наш дрессировщик предпочитает совсем малышей, поэтому только юношей! Обращайте внимание на всех детей на рынке.
[indent]Бенедикт повернулся к молодому сервиту со свежей раной на щеке.
[indent] - Расскажите еще раз как вы потеряли его, господин Риолис?
[indent]- У таверны что у старой водокачки, недалеко от городских ворот. Объект уже миновал ее, а тут всякая пьянь повалила из таверны и разделила нас. Они словно взбесились. Орали что мы все отмеченные, но мы заткнули их слова им в глотку. Только вилы не самое хорошее оружие против меча, сами видели, что они сделали с Тирионом, он не скоро вернется в наши ряды, но Дика мы прикрыли, он успел уйти за объектом.
[indent]Бенедикт одобрительно кивнул, переходя к следующему пункту обсуждения:
[indent] - Мы не знаем его способность, но странное поведение отца Питера, дети, идущие к незнакомцу, пьяные драки. Как думаете, эти странности связанны между собой?
[indent]- Скорее всего совпадение, но…
[indent]- Какие способности можно исключить?
[indent]- Не взрывает, не убивает взглядом, не исчезает, мы его помним, не бросается огнем…
[indent]Шаги шедшего по коридору крепкого мужчины в покрытом пылью плаще утонули в шуме комнаты, но когда он быстрым шагом вошел в комнату, его встретила тишина, а потом полные радости голоса:
[indent]- Дик, дружище…
[indent]Сейчас же ряды восседавших на лавке сервитов раздвинулись и на освободившееся место с почестями был усажен Дик, кольцо товарищей за спиной которого стало плотнее, чтобы не пропустить ни единого сказанного им слова.
[indent]- После драки у таверны он обогнул водокачку и вернулся к рынку той заброшенной дорогой, что ведет через пустырь. Я видел вас всех: вас, господин Крион и Байарон и Фолкера, но меня не видел никто, а я не мог позвать на помощь никого что бы не спугнуть объект. Потом он подошел к нищему мальчишке и тот обнял его за шею. Между нами было слишком людей, я не успел бы добежать до него и боялся потерять в толпе, а потом по дороге остыл немного и решил проследить куда он понесет ребенка. Кто бы он не был, но он умеет ладить с детьми. Я шел за ними до самого Драгоценного квартала, и мальчишка ни разу не пикнул. Мы пришли к большому дому из белого камня, богатому дому. Мне пришлось схорониться в кустах, и я почти ничего не разглядел из-за листьев, видел только как дворецкий повел мальчика за дом, а я пошел за объектом, но у Большого Гнездовья он прицепился к проезжающей карете. К сожалению, кареты что бы так же любезно подвести меня не было, а четверка лошадей бегает быстрее меня, и я его упустил.
[indent]- Он тебя видел?
[indent]- Нет. Думаю, нет. Так вот, когда я потерял объект, то вернулся к дому. Прошелся вокруг. Высокий забор, увитый шиповником. Слышал лай собак. Думаю, их используют в качестве ночных сторожей. У ворот стража. Расспросил кое-кого. Особняк принадлежит господину де Совиньи.
[indent]Кто-то присвистнул. Несколько последних лет церковь беспокоили намеки и сплетни, витающие вокруг имени господина де Совиньи, но он находился в родстве с могущественными де Карбас и в тесной дружбе с не менее влиятельными де Мьи и каждое обвинение утихало, не успев разгореться и достигнув хоть какого-либо эффекта. 
[indent]Дик Талер добавил, помолчав:
[indent]- Этот мальчишка-беспризорник не выходит у меня из головы, стоит перед глазами. Когда дворецкий уводил его, он шел и оглядывался на этого проходимца… Он был такой маленький, беззащитный…  верил этому негодяю и даже не понял, что его обманули…
[indent] - Ты видел Оливера? Других детей?
[indent]- Нет.
[indent]Дик оглядел присутствующих уставшим, но в то же время победоносным взглядом, под одобрительные возгласы товарищей и оценки личности господина де Совиньи, но испортил свое торжество вопросом:
[indent]- А есть что поесть? С утра не ел ничего. - Перед сервитом тут же неведомо откуда возникла миска с варенными клубнями картофеля, хлебом и большой луковицей, и с разных сторон две тяжелые руки поставили две кружки – одну с водой, вторую наполовину наполненную кислым монастырским вином.
[indent]По комнате волной прокатилось оживление: наиболее горячие сервиты поправляли перевязи, оглаживали рукояти мечей и кинжалов, кое-то из молодых накинул плащи и взгляды сервитов устремились на капитана, продолжавшего неподвижно восседать в центре царящего в комнате безумия и задумчиво смотревшего на капельку воска, приставшую к краю стола. Бенедикт не был подвержен греху зависти и вряд ли когда испытывал его, но сейчас, среди всеобщего возбуждения, ему страстно хотелось стать одним их них, простым сервитом, исполнителем чужой воли, чтобы груз принятых решений упал на чужие плечи, не отравляя всю его последующую жизнь в случае неудачи. Несколько сценариев предстоящего противоборства предстали перед его мысленным взором, и Бенедикт ощутил невероятную усталость. Но даже на эту усталость он не имел права. Монастырские насельники, сервиты, находящиеся в его подчинении, но прежде всего, он сам, ждали от него решения. Их учили, что сервит должен иметь горячее сердце, холодную голову и чистые руки, насколько это возможно. Но кто бы научил как это возможно совместить. Кто-то из молодых радостно окликнул Криона:
[indent]- Выезжаем, капитан?
[indent]Бенедикт, до этого пребывавший в глубокой задумчивости, поднял на него глаза:
[indent] - Нет.
[indent]Ответом на жесткое «нет» стала тишина. Сервиты переглядывались, не понимая причины промедления.
[indent]- Но мальчик… значит и Оливер там, мы наконец-то накроем эту шайку.
[indent] - И поведем себя столь недальновидно? Что мы можем предъявить в качестве доказательств? Дворецкого? Беспризорника? Они выставят это дело благотворительностью, и мы опять будем выглядеть дураками, возводящими напраслину на благородных де Совиньи.
[indent]- Почему этот мерзавец дворецкий еще не в нашей пыточной? – Лейнец, сидящий по правую руку от капитана, никогда не стеснялся спросить разъяснений по поводу непонятных для него приказов или не менее загадочных их отсутствий.
[indent] - Потому что Лон наделил нас терпением, господин Лейнец и мы не будем предпринимать каких-либо действий, не имея веских доказательств. Как вы думаете, что останется от нашей организации если дома де Карбас и де Мьи объединяться против нас? Мы не имеем права бросать тень на Церковь своим расследованием. Схватим пешку что бы быть раздавленными ферзем? Нет, господа. Другой возможности прекратить грязные делишки господина де Совиньи у нас может и не быть, поэтому мы должны действовать наверняка.
[indent]- Значит нам нужны доказательства… - уже более миролюбиво проворчал Лейнец.
[indent] - Именно. Поэтому мы подождем возвращения господина де Совиньи.
[indent]- Но дети…
[indent]Лейнец, сидящий по правую руку от капитана и не сводящий с него глаз, не был уверен показалось ему или капитан и правда едва слышно произнес «королевский гамбит», на всякий случай запоминая фразу что бы поискать ее значение в библиотеке.
[indent] - Если бы я был уверен, что дети все еще живы и находятся в особняке, мы бы уже мчались туда.    
[indent]- Мы будем… бездействовать пока не приедет этот подонок?
[indent]- Мы подготовим ему ловушку, а тем временем посетим цирк…

Отредактировано Бенедикт (2021-12-04 20:25:12)

+3

10

Настроение Бенедикта в тот день было каким-то чрезмерно веселым. Трайер уловил это по задорному блеску в глазах, а потом отвернулся и, окончательно перепроверив весь список требуемых продуктов, поспешил обратно в монастырь, готовящийся к утренней трапезе. Что именно так обрадовало де Криона - вопрос был праздный и совершенно неуместный - так показалось Фолкеру, поэтому он его проглотил в себе. За последнее время он больше искал одиночества и уединения, а разговоры его утомляли.
Свободное время он провел, упражняясь в чтении Солнечной книги и религиозных текстов. Солнечную книгу нужно не просто уметь читать, как читают бульварную прессу. Её важно понимать. Причем понимать не уровнем своих глупых мозгов, в писании важно возрастать, и постигать её глубину. И этому как-никак способствовали трактования строк книги других святых отцов, чей опыт духовной жизни значительно превосходил опыт молодого семинариста.
Кажется, вот так и становятся отшельниками. И хоть до настоящего отшельничества Траю было бесконечно далеко, немного побыть отшельником для любого полезно. Разговоры и суета людей его утомили, если он кого и хотел послушать, то лишь слова Лона.
"И будете ненавидимы всеми за имя Мое, претерпевший же до конца спасется".
Трайер остановился на этой строчке и задумался. В Утёсе за исповедание веры в Свет Истинный было свободным: хочешь - верь, не хочешь - не верь. Злодейства не твори только. А в остальном - Лон тебе судья. Возможно даже хорошо, что некоторые никогда Его не знали и не узнают до поры, потому что со знающего больше спроса будет.
"А который не знал, и сделал достойное наказания, бит будет меньше. И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут".
Однако и ненависти откровенной к ним не было. По крайней мере здесь, в Утёсе. Однако мысли так или иначе возвращались к Оливеру. Сам ли он пропал по детской глупости, или ему помогли - вопрос оставался открытым.
"Претерпевший же до конца спасется". Это были очень сильные и грозные слова, открыто говорящие о том, что мало к Свету присоединиться, важно в процессе этого пути еще и не отпасть. Не только грехи и сомнения подступают к человеку, но и страх...
Почему боязливые не наследуют жизни в Солнечной Долине? В книгах сказано, что боязливые стоят в одному ряду с убийцами и прелюбодеями. Людьми, обвиненными в столь тяжких грехах, лишь за один только страх.
Моль открыл толкование на нужной странице и стал перечитывать, что по этому поводу говорили святые отцы.
"Страх парализует волю человека и делает его не способным к принятию решений, делает его склонным к другому греху". Дальше шёл текст размышлений и примеров на тему, как на какие мерзости и подлости не шли люди из страха. В какой лжи и клевете обвиняли ни в чём неповинного брата. Когда из страха врали в малом. Но тот, кто неверен в малом, может ли быть верен в большом?
"Сберегший душу свою потеряет её, а потерявший душу свою ради Меня сбережет её. И кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня".
Самое страшное - это сойти с пути. Особенно сойти в тот момент, когда уже остальным готовится венец правды. Не выдержать, испугаться, сломаться.
- Да избавит нас Свет от такой участи. - Подытожил сегодняшнее чтение Трайер и вздохнул. Уныние - первый  главный маркер и верное свидетельство того, что нет благодати в душе человека. Но послушник оглядывался назад и не понимал, в какой момент и где её потерял? Но отчего на душе скребли кошки? Какая-то тревога, сомнения в завтрашнем дне, неуверенность и безотрадность. Это был серьезный повод для того, чтобы поговорить со своим духовным наставником. Непривычно видеть себя таким... Кислым. Хотя признаков болезни у него не было.
Пожевав губу, он перекрестился и благоговейно отложил Солнечную книгу, взяв из стопки книг книгу по анатомии. От природы он не был одарен физическими качествами, а потому приходилось с усердием приумножать те дары, которые у него были, и которыми он реально послужить людям и Свету. Учебой он планировал выбить из своей башки дурь и блажь. Благо, что повторение материала оказалось крайне вовремя - вскоре в монастыре его вызвали помогать прибывшим раненным. Похоже, что облава на рынок заставила понести потери. И его вместе с отцом Лоуренсом их вызвали заштопывать ранения, полученные в схватке с местными. Откуда в кабаке оказались вилы - этот вопрос остался без ответа. Тирионом занялся лично опытный врач, быстро дав Траю консультации, и оставив его с теми, чьи ранения оказались не столь опасными.
Вечер подходил к концу и, как обычно, собрал всех насельников за вечерней трапезой. После всеобщей молитвы, они принялись за свой ужин. И Трайер окис еще сильнее. Тушенная капуста. Ну почему сегодня? Он же купил рыбу, куда они её дели? Да, на обед была рыба, но почему тушенная капуста?..
Обычно, Фолкер не был привередой по части еды и с молитвой ел все, что давали. Но тушенная капуста навевала на него бесконечную тоску и уныние. Какой же невкусной она была. Не в обиду поварам! Просто сама по себе она была невкусной. Пресной. Ковыряя в тарелке вилкой, тыкая в эту светло-бурую массу, Моль отметил, как к нему подошел Бенедикт. Трайер попытался убедительно сделать вид, что ужин сегодня превосходен. Поэтому просто накидывал в рот, стараясь не дышать и не распробовать эту массу на вкус, подобно тому, как живность пережевывает безвкусную заготовленную с лета сушенную траву, быстро запивая её водой. Насколько вопиюще неприлично и ужасно кривить рожу, когда есть в Утесе люди, которые сегодня лягут спать голодными, а завтра снова встанут на тяжелую работу обессилившие! Но Уныние было сродни комьям глины и грязи на сапогах. Она заставляла налипать мелкие смежные грехи, делая обувь всё тяжелей и тяжелей, а путь невыносимым и сложным. Если эту душевную болезнь запустить, то рано или поздно грязь превратится в лужу, а потом и в болото. Переходящий вброд рискует утонуть в нём. В миру эту болезнь называют хандрой. Но такую роскошь могли позволить себе зажиточные слои населения. Простой люд, работавший не разгибая спину, обходился работой и, время от времени, выпивкой в трактире. В любом случае то, что труд помогает от хандры - правда. А если присовокупить к нему не выпивку, а молитву - было бы очень правильно. 
Бенедикт надеялся поговорить с Траером в более укромном месте, но в течение дня срочные дела отвлекали то послушника, то его самого, поэтому обнаружив Фолкера в столовой, он не стал привередничать и уселся напротив друга. Сложный моральный выбор, представший перед ним накануне не улучшил настроения капитана, но вид Трая, страдающего над скромной монастырской трапезой был так комичен, что легкая улыбка коснулась его губ и слегка смягчила мрачность голоса:
- Завтра мы едем в цирк, и ты едешь с нами! – заявил сервит, заранее зная, что в ответ услышит недовольное бурчание и готовясь умерить возражения Траера вескими аргументами. Можно было сразу начать эту партию с предъявления оснований для поездки Траера в цирк, но Бенедикт не смог отказать себе в легком хулиганстве послушать ворчание послушника.
- Считаешь, что я выбрал не ту профессию? Надо было в клоунаду идти? - буркнул Трайер, чуть не подавившись капустой, когда услышал то, куда он завтра поедет, а потому не мог не съерничать на тему, что главный клоун монастыря, над которым обычно все смеялись - был он.
- Считаю, что ты можешь быть нам полезен. – Закончив с шутками и перейдя к делу Бенедикт сразу стал серьёзным. – Завтра в цирке мы планируем взять человека, причастного к похищению Оливера. Надеюсь, ты хорошо запомнил человека в красных перчатках, с которым говорил на рынке?
- Ладно... - послушник перешел сразу к сути дела и выразил свое согласие на эту поездку. Вот только... Была одна проблема. - Боюсь, что могу обознаться... Я его не рассматривал особо. В общих чертах, думаю.
Тем самым он выразил свои опасения на тему, что может обознаться. У Фолкера была потрясающая память на лица, но плохая на отдельные детали. Он воспринимал образ исключительно целиком. Нужного человека он узнает в толпе, но описать его нос, губы, глаза, вряд ли сможет. А вчерашнего незнакомца он осматривал бегло.
Бенедикт оперся ладонями в стол и чуть наклонился вперед:
- Нет, ну вот ты за человек такой? Ты ним разговаривал целых… - И беря себя в руки мирно закончил. – Ладно, в любом случае никто не видел его так близко как ты.
И вдруг осознав, что вопреки ожиданиям ворчит не Трай, а он сам, поспешно добавил, доставая из кармана схему цирка. – Смотри, это я, здесь Жан и Эл, а ты будешь сидеть здесь…
Фолкер подавленно опустил голову, отодвинув от себя еду. Пожалуй, он поужинает чаем. С него будет достаточно на сегодняшний вечер. Хотелось возразить, что эта информация на нем написана не была, откуда он знал? Но решил не оправдываться, лишь набрал в легкие побольше воздуха и проглотил это заявление. Смирение давалось ему сейчас крайне тяжело, но он молчал. Лишь взял карту и запомнил своё местоположение, отмеченное на ней. - Хорошо. Сделаю.
Почувствовав, что расстроил друга Бенедикт мог только вздохнуть. Прекрасно зная свою требовательность к деталям, он понимал, что этим не ограничится и своими просьбами повторить все пару десятков раз доведет до ручки и более закалённых членов своей команды, и тем более непривычного к сервитской службе послушника:
- В таком серьёзном деле нет мелочей, Трай, как бы мы ни продумывали варианты, все равно что-то пойдет не так, и мы должны быть готовыми к любому повороту событий. Поэтому я прошу тебя набраться терпения и повторить все несколько раз. Итак, давай сначала…
Ладно, у него есть еще возможность как-то повлиять на эту историю. Моль действительно не рассматривал людей, была в нём такая особенность. И так привлекая к себе много ненужного внимания и прячась в одежде послушника, он знал, какого это, когда в тебя тычут пальцем и неприлично смотрят. Поэтому он не вобрал в себя подобную привычку - рассматривать других. И теперь эта черта выходила ему боком. Что же, придется с ней как-то смириться. В ходе разговора Трайер пытался сосредоточиться и в мельчайших подробностях рассказать про того человека. Смутный образ контрастный черных волос на бледной коже. Улыбчивый. Цвет глаз... Он пожалуй бы даже не вспомнил, потому что не запомнил. Но вот что он запомнил точно - это его рост. Когда Трайер поднялся, он провел ладонью чуть ниже перед собой, обозначая рост подозреваемого. Это он запомнил хорошо? Почему? Да потому что хорошо запомнил, что в тот момент шел дождь, и ему так не хотелось поднимать голову, чтобы рассматривать незнакомца. А делать ему этого и не пришлось. Тот был ниже Моли. И потом он спокойно мог заглянуть ему в моложавое миловидное лицо. Оставалось надеяться, что этих данных ему хватит.
Они расстались спустя полчаса и, вопреки ожиданиям Бенедикта, утомив друг друга гораздо менее сильно, чем могли. Способности Трайера и его великолепная память значительно упростили процесс подготовки к завтрашнему делу, внушая Бенедикту надежду на его благополучный исход.
В назначенное время они прибыли на место. В Утес они прибыли примерно за час до начала представления, а потому рассредоточились по городу, чтобы не привлекать к себе внимания, передвигаясь гурьбой. Вечерело. Цирк зазывал своими яркими цветами и веселой музыкой, приглашая жителей к началу представления. Бенедикт расположился так, чтобы в обзор попадал не только нужный им человек, но и тот самый человек не имел возможности тайно ускользнуть в проходах и суете. Трайеру же досталось место позади того черненького.

Отредактировано Трайер Фолкер (2021-12-03 17:10:58)

+3

11

https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t193856.png
  Какое же это было удовольствие: вернуться в цирк спустя столько лет и вновь почувствовать себя его частью.
  Исполинский шатёр с ярко-бордовыми полосами на фоне пожелтевшей холщовой ткани был для Вильяма маяком и светом. Особенный вечер не опустился на бедный квартал подобно тени, а был, напротив, — в освещении манящих огней под навесами: мягко возвышающимися костерками, фонариками с маленькими ароматными свечками внутри. На окраинной улочке Утёса было дождливо и сыро, но этот шум, царивший возле входа в цирк, Вильям узнал бы с закрытыми глазами. Возбужденный гомон, смех детей, бедный оркестр, играющий одну и ту же зазывную мелодию, — бывший дрессировщик тигров отдал передвижным шатрам и фургонам Барнума восемь лет жизни и помнил каждую их вену и артерию как свою. Он наслаждался этим зрелищем. Он наслаждался грядущим праздником.

  Ведь дом — это там, где твоё сердце. И ты придёшь к нему, какими бы окольными дорогами ни испытала судьба твой путь. Потому что в сущности человека всегда возвращаться туда, где ты был счастлив.

  Прошло двенадцать лет, но сердце Вильяма по-прежнему билось с цирком в унисон. Его голова и ноги были ватными от охвативших чувств, и он шествовал по очереди, охватывая взглядом каждую деталь: снующих меж зрителей помощников, людей богатого и низшего сословия, которые пришли насладиться представлением, маленькие шатры с горящими огоньками — Вильям знал, что внутри них несколько артистов сейчас поддерживали друг друга перед выступлением: проверяли костюмы, помогали друг другу одеться, наливали рюмку горячительного «для смелости». Потому что так было принято.

  Он и сам когда-то сидел внутри этих маленьких шатров, ободряюще хлопая Фейн или Эмелина по плечу. Юность, молодость и сумасбродность — когда им было по шестнадцать лет, всё это казалось таким важным.

  Но в этот день Вильям просто прошёл мимо, не желая заглядывать под завесу тайны. Пусть тайной и остаётся.

  Перед наспех построенной кассой собиралось большое количество людей. Народ толкался, пинался и гудел: уши закладывало от набата громкой музыки, которая становилась тем громче, чем ближе подходила очередь ко входу; в нос ударяла смесь сладких духов. Маленькие дети крутились под ногами родителей, играя в салочки и догонялки. Их ругали здоровые бугаи-мужчины, кто прибыл на цирк вместе со своим семейством и не хотел выносить соседство с маленькими бедными сорванцами. Вильям любил наблюдать за людьми со стороны: он отклонил голову назад, завидя знакомое лицо в толпе. И тут же его узнал: тот парень, в которого три дня назад он случайно угодил мячиками для жонглирования, прибыл на цирк вместе с ним. Какая внезапная встреча.

  Как было забавно наблюдать за ним со стороны.

  Вильям отчётливо видел: в толпе Трайер Фолкер его не заметил. Зато он видел его как на ладони и мог отчётливо разглядеть каждую деталь странноватой внешности и нарочито сдержанного поведения. Вильям чувствовал к нему непорочную симпатию, отмечая разительное сходство незнакомца и его лучшего друга: они оба были как прозрачные игрушки из стекла с ажурным рисунком тонкой белой краски. Эмелин не был альбиносом, но казалось, что природа осталась в шаге от безупречной белизный, а вот Трайеру подарила её сполна. Образ друга отпечатал в голове Вильяма шаблонным стереотип: «белый человек» - хороший человек. И так тяжело было сопротивляться внутренним инстинктам.

  Вильям счастливо улыбнулся.

  Он вспомнил их встречу три дня назад в такую же дождливую погоду. И щекотал память первым впечатлением, которое сейчас казалось ему обманчивым: сдержанный молодой человек, приспешник церкви, прячущий от людей свой взгляд, с голосом, полным морозного холода. Трайер Фолкер напоминал Вильяму куклу более остальных: тогда, на рынке Утёса, он показался ему неживым. Но сегодня…

  Сегодня он будто увидел его в другом свете, и это грело душу.

  Церковь порицает цирк. Церковь порицает циркачей. Критикует праздность, отрицает вычурность и зрелище.

  И вот юный религиозный фанатик стоит в очереди вместе с ним. Вильям довольно смягчает лицо и мечтательно прикрывает глаза. Равнодушная кукла три дня назад уже не кажется ему каменной. Он не знает имени этого человека, но одобряет его выбор. Потому что в глубине души спустя столько Вильям лет любит цирк так же, как и прежде. И мечтает в него вернуться.

Билет.

А? — вопросительно вскидывает бровь Блауз, смотря на высокого мужчину, который был больше похож на гору, чем на живого человека.

  У вышибалы Норда смуглое лицо с вычурной бородавкой около правого глаза. Большой нос, пухлые губы, которые больше напоминали двух медуз, и тяжёлый взгляд — а глаза тёмные и карие. Его фигура массивна: хочешь проскользнуть в шатёр — просто не найдёшь достаточного расстояния для манёвра. Норд был скалой, а Вильям выглядел на его фоне отломанной веткой, которую можно было сдуть порывом ветра. Для оных цирк начался уже у кассы: встретить такого великана едва ли можно было случайно на улицах города.

Я сказал: билет.

Нет у меня билета! — взволнованно тараторил Вильям, теряя своё самообладание.

  И Норд одним грубым движением прижал его к своей груди. Вильям утробно засмеялся: его лицо оказалось впечатано в область грудины, пока подбородок утопал в массивном толстом животе здоровяка. Длины его рук, растопыренных в разные стороны, не хватало, чтобы объять массивную фигуру Норда как следует. Вильям будто налетел на огромный тёмный шарик и пытался обхватить его с двух сторон, но тщетно.

  Смуглое лицо вышибалы улыбалось:

Я думал, ты где-то в канаве сдох, Билл.

Не дождёшься, — громко отвечал ему оппонент, выпуская из «удушающей» хватки.

  Эта встреча грела Вильяму сердце. Он помнил громилу Норда ещё одиннадцатилетним мальчишкой: и тогда ему казалось, что не бывает людей более высоких и грозных. Норд мало с ним разговаривал, но часто смотрел в упор.

  От этого тяжёлого взгляда стыла кровь. Но прошли годы — и Норд обнимал Вильяма как племянника, который вырос у него на глазах. Тогда это показалось добрым знаком.

  Но видела судьба: как он ошибался.

  Изнутри цирк был более прекрасен, чем снаружи. Вильям ступал нога за ногу, лаская глазами высокие купола исполинских шатров. В дороге его чуть не сбил усатый низкорослый мужчина с двумя женщинами весьма провокационной внешности, которых он держал за талию, и Блауз перестал зевать, лишь когда на него свалилась гора отборного городского мата.

  Он, конечно, был малость криворуким, но чтобы кривоногим — неприятная троица расположилась аккурат против него на зрительских рядах. Вильям знал: сейчас огни погаснут, и он перестанет видеть эти мерзкие рожи, потому что весь обзор на них будет закрывать торжественная цирковая арена. Как это было мерзко: приводить в цирк двух скандальной внешности баб и махать перед ним захваченным из дома пистолем, высказывая свою власть и возможности.

  Вильям лишь плотнее свёл зубы, когда пьяный мужик играючи направил пистоль в него и со смехом будто «спустил курок». Его женщины, с потрепанными лисьими мехами на плечах, звонко рассмеялись. В голову ударили смесь жалости и омерзения: мужик едва ли был многим старше Вильяма, богаче — в несколько раз, но до его уровня Блаузу нужно было падать и падать.

  Огни погасли.

  Представление начиналось.

  Место в первом ряду, в десяти метрах от выхода на манеж по правую руку. Его стул скрипел, когда на него садились, но в этот момент Вильям забыл от трёх неприятных личностях и поднял взор под купол. В это мгновение он был взбудоражен и счастлив.

  Это его место.

  Это его дом.

  Его праздник.

  Цирк захватывал своим великолепием: тонкокостные воздушные гимнасты, которые играли нервами зрителей и проверяли доверие друг друга. Это доверие всегда казалось Вильяму чем-то на грани смелости и безрассудства и вызывало в нём восторг. Он всегда с замиранием сердца смотрел на то, как люди под куполом цирка ловили друг друга в прыжках: с высоты воздушных обручей так легко упасть ниц и разбиться. И с какой лёгкостью они прыгают в объятия друг друга, с каким спокойными лицами руки принимающих ловят чужие голени и запястья.

  Это доверие восхищало. Всегда больше, чем сложные прыжки и воздушные пируэты.

  Но он пришёл сюда не за этим.

  Он пришёл увидеть старого друга. Это был самый конец представления.

  Вильям предвкушал эту встречу заранее и знал, когда она вот-вот начнётся. После ярких выступлений танцовщиц, метателей ножей и глотателя огня цирк вновь приглушил свет, чтобы подготовиться под покровом тьмы. С первого ряда Вильяму было видно: высокий худой мальчишка тринадцати лет в спешке натягивал защитную сетку на арену — Вильям было сорвался, чтобы ему помощь, но ребёнок посмотрел на него со страхом и недоверием. Мальчишка не понял внезапного порыва помощи и опешил.

  Он не знает, что Вильям был помощником шесть лет и кинулся по старой привычке. Худой подросток смущенно замахал руками и защебетал, призывая Вильяма сесть на прежнее место. И Вильям покорно послушался, будто опомнившись от внезапного порыва: высокая сеть с металлическими прутьями оказалась натянутой между манежем и зрителями. Он видел, как в темноте, из входа для цирковых артистов проявилась высокая фигура женщины и ощутил ревностный укол в грудь.

  Миранда. Как неприятно видеть на месте укротителя тигров её — бывшую акробатку, с которой он спал. Миранда вытянулась, её волосы вились на голове россыпью мелких изящных кудряшек, а грудь была перетянута ремнями, как у охотницы. Она выросла красивой статной женщиной: высокой, с пламенным взглядом и выразительными очертаниями больших бёдер и пышной груди.

  Она не должна была быть на его место. У неё совершенно не было к этому талантов. Её таланты — все были в горизонтальной плоскости.

  Но она усердно делала вид, что у неё всё было под контролем.

  Вильям злобно прикрыл глаза, облокотившись о спинку ветхого красного стульчика, и запрокинул голову. В руках Миранды была плеть. Его плеть, с которой он выступал в цирке Барнума. Эта лживая лицемерка и выскочка умудрилась прихватить и её.

  Зрители ей рукоплескали. Бровь Вильяма нервно дёрнулась: он с усилием принял естественную позу, заставляя себя взглянуть на манеж. И его сердце забилось в учащённом ритме.

  Джокер был старый. Его яркие чёрные волосы на фоне оранжевой шерсти потускнели и стали наполовину седые. На животе висела старческая кожаная складка, хвост был сломан на кончике, а глаз…глаз-таки не встал на место и, как прежде, был один.

  На лице Вильяма расцвела любовная улыбка: Джокер сидел от него на расстоянии пяти метров, но Блауз видел даже малейшие очертания его погрызанных ушей. Старый тигр уже не был «королём» сцены и звездой выступления. Миранда выделяла иных лидеров, но для Вильяма всё оставалось как раньше.

  Но одна звезда сегодня должна была потухнуть.

  Дрессировщики диких зверей всегда «за минуту до» чувствуют, когда атмосфера должна накалиться добела. Какой-то глупый ребёнок лопнул шарик на первом ряду рядом с бёдрами тигра, что делать было нельзя. Джокер опасливо спрыгнул с большого табурета и зарычал так, что заложило уши. Вильям почувствовал опасность. Миранда почувствовала тоже.

  У Джокера уши легли на виски. Он вышел на центр арены, рассерженный внезапным громким звуком. Его глаза нашли высокую фигуры Миранды, а подушки морды поднялись вверх, обнажив взору его жёлтые сточенные клыки. Миранда шлёпнула плетью по манежу — Джокер в ответ на это огрызнулся и опустил голову в плечи. Его поза излучала готовность: он прижался мордой к полу, приподнимая круп, и готовился к прыжку. Миранда ударила плетью по манежу второй раз — и Джокер сорвался.

  Она отпрыгнула в сторону и взяла пистоль. Сердце Вильяма ушло в пятки, и лицо перекосила гримаса боли. Он знал, чем сейчас закончится это выступление.

Но мать всегда встаёт на защиту своего дитя.

  Вильям ёрзал на месте: он видел за сеткой, отделяющей арену от зрителей, испуганную фигуру Миранды перед собой. Её глаза выражали ужас, руки в тряске сжимали огнестрельное оружие, целясь тигру в голову. Тело Вильямо пошло крупной дрожью: он отпустил ментальную магию в тигра — она не сработала, приказал Миранде опустить пистоль — она опустила его на долю секунды и подняла вновь, будто отошла от кратковременного сна. У Вильяма стучали зубы. Руки вибрировали на коленях, когда он принял самое рисковое для себя решение.

  У пьяного мужика напротив тоже было оружие. А пьяницами управлять всегда проще, чем людьми в здравой памяти.

  Вильям видел перекошенные лица этих троих: дамы визжали от испуга, но мужчина с равнодушным лицом смотрел на сцену, будто ему всего лишь было любопытно, чем закончится данный конфликт. У его оружие лишь один патрон.

  И у Вильяма одна попытка: оставалось надеяться, что пьяница стрелял метко.

  От усилия у Блауза пошла кровь из носа: он кашлянул красной мокротой от приложенного усилия; и мужик выхватил пистоль, направляя его на центр арены. Он услышал его зов. Он его послушался.

  Секунда — Вильям скатился с кресла, закрывая голову руками. Все взгляды зрителей были направлены на манеж: кому какое дело, что некто закрыл лицо ещё до того, как раздался выстрел?

  Но выстрел произошёл.

  Миранда упала на сцену замертво.

Шоу закончилось.

+3

12

[indent]- Господин желает что-нибудь горячего? Может быть чашку чая?..
[indent] - Нет, благодарю вас. – Бенедикт неохотно оторвался от созерцания суеты пред цирковым шатром и, сделав над собой усилие, улыбнулся хозяйке дома. Он не любил вмешивать в свои дела мирных жителей - репутация сервитов в городе и без того была не в их пользу, но сегодня их было излишне много для скромного цирка. Они присоединялись к толпе у входа постепенно вливаясь в бесконечный людской поток, поэтому пришлось воспользоваться невольным гостеприимством наиболее удачно расположенного дома, и Бенедикт постарался компенсировать свою наглость улыбкой и вежливостью. Вернувшись к созерцанию быстро сгущавшейся публики сервит отыскал глазами Томаса, расхаживающего в своем самом старом плаще среди пребывающих людей и Гарри, остановившегося у торговки леденцами. Заметил Эла, степенно выходящего с противоположной от шатров стороны, затем к рассеявшимся в толпе сервитам присоединился Фолкер. Бенедикт с тревогой и сомнением присмотрелся к послушнику все еще находясь в неуверенности относительно отведенной ему роли в этом представлении. Инструктаж, проведенный Бенедиктом в монастыре и сданный послушником на отлично, не гарантировал ни безопасности Траера ни последовательности в его действиях при задержании бывшего дрессировщика. Однако, Трай, вынырнувший из выходящей к цирку небольшой улочки в одеждах небогатого горожанина, смотрелся среди так же одетого общества естественно и гармонично. Казалось, Фолкер вместе с монастырским балахоном оставил в монастыре и мрачное, подавленное настроение, в котором он пребывал в последние недели и сейчас он с искренним любопытством посматривал на происходящее вокруг. Окинув послушника одобрительным взглядом, Бенедикт нашел глазами огромную фигуру Малыша Джо. Бурлящая толпа скрыла Марселя и Дика, но капитан сервитов не сомневался, что те заняли отведенные им места и, отыскав глазами возвышающегося над людьми Лейнеца.
[indent]Сам он присоединился к публике уже в шатре, заняв тесный для его фигуры стул неподалеку от указанного Ридом места. Оно уже было занято черноволосым бледным мужчиной. Взгляд Криона, изображающего из себя скучающего в ожидании представления зрителя, скользнул по сцене, пробежался по местам, которые должны были занимать сервиты, отмечая своих людей и хорошеньких горожанок, и остановился на Трайере, который с нетерпеливым любопытством ерзал в своем кресле, не забывая время от времени добросовестно почесывать шею в условном сигнале. Непривычному к городской жизни послушнику здесь все было ново и интересно, но его интерес прекрасно вписывался в всеобщее волнение, составляя забавный контраст с подаваемым сервитам сигналом что указанное Ридом место занято не случайным зрителем, а именно тем человеком, ради которого они были здесь. Бенедикт позволил себе занять более удобное положение, аккуратно придерживая меч, скрытый под скромным плащом. Кресло было слишком маленьким и тесным, а расположившиеся неподалеку дети слишком шумными, но ситуация не располагала к капризам.
[indent]Бенедикт осторожно перевел взгляд на черноволосого, но предосторожности были излишни. Тот полностью был погружен в происходящее вокруг, не поверхностно как остальная публика, пребывающая в ожидании представления, а с пониманием действий цирковых. Не получи Бенедикт подтверждения от Трая что это и есть похититель, он бы и сам это понял по волнению, с которым тот осматривался вокруг, так вел себя и он сам, попадая в отчий дом после долго отсутствия. Взгляд капитана в обратном порядке скользнул по Траю, изнывающему от предвкушения чего-то удивительного, Элу, Дику, какому-то ремесленнику с красавицей-дочкой, Лейнецу. Они на мгновение обменялись взглядами, и Бенедикт подумал, что им не помешало бы изобразить на лицах хоть какое-то оживление что бы не сильно отличаться от остальных зрителей, и представление началось. По сцене что-то передвигалось, взрывалось, кричало, скакало, сопровождаемое вздохами публики, но Крион, уделяющий больше внимания происходящему в зрительном зале и бросающий взгляды в сторону арены что бы взглянуть на сидящих на противоположной стороне Марселя или Гарри, не смог бы описать представление. Зато смог бы передать неприязнь на лице Блауза при виде дрессировщицы и радостное волнение при виде тигров. Внимательно наблюдающий за черноволосым Бенедикт по его поведению раньше остальной публики понял, что на арене происходит что-то необычное, но бросив на нее быстрый взгляд увидел лишь ходящих по кругу тигров и, отметив надежность разделяющей их сетки, тут же переключил свое внимание на похитителя детей, как раз успев заметить, как он сполз с кресла, закрыв руками голову.
[indent]Выстрел прогремел раньше, чем Бенедикт успел задуматься о странном поведении черноволосого, но послужил сигналом, по которому капитан бросился к лежащему на полу Блаузу. Он успел сделать несколько шагов, когда зрительный зал взорвался криками обезумевшей толпы, несшейся через проход к выходу, визгом женщин и плачем детей, стуком роняемых стульев. Испуганная публика преградила сервиту путь, словно быстрая река, снося его в сторону. Пытаясь противостоять толпе, капитан всей своей мощью медленно продвигался к своей цели, и только заметив Дика и Эла, держащих под локти Блауза, чуть развернулся к выходу корпусом, но все же не сводя со всей тройки глаз, и позволяя людскому потоку обогнуть его широкую спину. Расчет Бенедикта оказался верным и вскоре толпа поредела, а вместе с ней утих и шум, до сих пор заглушающий зловещее рычание тигров. Крион, получивший возможность двигаться, прорвался сквозь остатки людей и мебели и, убедившись, что сервиты крепко держат Блауза, позволил себе оглядеться. Схлынув людской поток оставил после себя, не считая Трая, сервитов и их пленника, лишь сломанные стулья, помятого мужчину, хромающего к выходу и только на арене все было по прежнему, если не считать недвижимую дрессировщицу. Бенедикт осмотрелся, подсчитывая своих сервитов: Трай, каким-то чудом лишь немного снесенный толпой, застыл глядя на неподвижное тело на арене, Малыш Джо идущий к своим товарищам с орущим ребенком на руках, Томас, державший за шкирку какого-то коротышку, остальные, медленно окружающие Блауза плотным кольцом. Все здесь, в целости и невредимости, чего нельзя было сказать о бывшем дрессировщике. Тот выглядел неважно - гримаса боли искажала покрытое ссадинами лицо. Дик произнес, опережая вопрос командира:
[indent]- По нему пробежалось пара десятков человек прежде чем мы подняли его, капитан.
[indent]Лейнец из-за их спин ворчливо добавил:
[indent]- Он упал прежде чем раздался выстрел. Не знаю каким образом, но он знал…
[indent] - Дрессировщица…
[indent]- Мертва. – мрачно отозвался Риолис, - Ей полголовы снесло.
[indent]Крион кивнул, одновременно одобряя действия команды и соглашаясь с Мартином и перевел взгляд на Томаса Батлера:
[indent] - Полагаю, это наш стрелок, Томас? – и получив утвердительный ответ скомандовал – Домой, там будем разбираться.
[indent]На мгновение его взгляд задержался на притихшем в руках Джо ребенке. Здесь вопросы были излишни, очевидно, что ребенок потерялся в суматохе. Подумав, что хорошо бы найти его мать до отъезда, но не считая его веским поводом для задержки Бенедикт первым двинулся к выходу, торопясь покинуть зал пока тигры не начали ужин в присутствии детей, как мысленно он окрестил малыша и Траера. В монастыре полно детворы и братья прекрасно с ними управляются, и можно не сомневаться, что родители, не пожалевшие монет на развлечение для ребенка, не оставят его поиски. По пути он положил руку на плечо Фолкера, увлекая его к выходу.
[indent]Мать нашлась у входа. Она беззвучно плакала в то время как трое детей, державшихся за ее юбку, и четвертый на руках, лишали ее возможности вернуться в зал в поисках потерявшегося ребенка. Чуть дальше, широким кругом столпились зрители, не спешившие расходиться. Увидев Малыша Джо со своим сынишкой на руках, женщина смогла лишь протянуть руку и произнести его имя, тут же подхваченное ребятишками. Мальчик, на руках Джо отозвался на их зов, протянув ручонки к родным и Малыш Джо вручив матери ее дитя, не сбавляя шага и не дожидаясь благодарности последовал за товарищами в расступившуюся толпу. Сервиты, подгоняемые быстро сгущавшимися сумерками, живо достигли постоялого двора, где ожидали их лошади и, определившись с неожиданным балластом в виде толстяка, пустились к монастырю Святого Михаэлеса. Единственная задержка у городских ворот, сделанная для того, чтобы зажечь дополнительные фонари, длилась не более пары минут и всадники, пустившие лошадей рысью, без препятствий преодолевшие оставшийся путь, через час постучали в монастырские ворота.
[indent]Закончив дневные дела монастырь готовился ко сну и прибывших сервитов встретили пустой двор, заранее предупрежденные конюхи и приветствия дежурных сервитов с монастырских стен. Здесь они спешились каждый в силу своих умений и возможностей, передав поводья конюхам и Бенедикт, осмотрев свой маленький отряд, пленников, и серьезного Трайера заключил что для одного вечера послушник получил излишне много впечатлений. Он кивком предложил Траю отойти и, проникновенно глядя ему в глаза, обратился к юноше с речью, позволяющей деликатно избавиться от его присутствия:
[indent] - Благодарю тебя, Трайер. Я очень ценю твою помощь. Ты держался великолепно: не доставил никаких хлопот, спокоен, взвешен, сосредоточен, как настоящий сервит. – Бенедикт, опасавшийся от послушника любого поведения, был искренен в своем порыве, а сравнение с сервитом в его устах было наивысшей похвалой. – Доброй ночи!
[indent]Считая свое обращение достаточными для завершения участия Траера в задержке черноволосого, он двинулся в сторону подвала, но слова Эла, по-прежнему крепко держащего Блауза, остановили его:
[indent]- Капитан, кажется, у этого рука сломана.
[indent]- И что? - Бенедикт понял, что остановили его не слова Эла, а безграничное удивление к столь несущественной проблеме. Обычно они не переживали о сломанных руках своих подопечных, а иногда даже сами ломали их.
[indent]- Он какой-то пришибленный, вдруг отвечать не сможет…
[indent]Бенедикт повернулся к Трайеру:
[indent] - Ты не очень устал? Можешь пойти с нами? Вдруг нам понадобится лекарь… Осторожно, не споткнись, здесь высокий порог, – не оставляя Фолкеру выбора он взял его под локоть, на ходу понимая, что присутствие приятеля свяжет ему руки. Бенедикт не был уверен, что Трай разделит их мнение о необходимости применения грубой силы для особо неразговорчивых посетителей их подсобных помещений. – Здесь бывает довольно прохладно, но горячей водой мы тебя обеспечим…
[indent]Бенедикт вел Фолкера по прохладным коридорам, словно вежливый хозяин, болтая о каких-то пустяках ни разу не обернувшись и не отдавая приказов, но Трайер, обернувшись на скрип открываемой двери обнаружил, что хмурая компания, следующая позади лишилась толстяка и нескольких сервитов. Остальные сопровождали их до конца коридора, где внешне невозмутимый Бенедикт распахнул перед послушником окованную железом дверь, жестом приглашая войти, и выдавая свои тайные опасения лишь более внимательным взглядом.

Отредактировано Бенедикт (2021-12-10 20:58:10)

+3

13

Пожалуй, одежда - последнее, что волновало послушника в этот день. Он старался запомнить инструктаж Бенедикта, но, зная себя, абсолютно не мог ему гарантировать исполнения. Все же сервиты - псы Лоновы, солдаты на его службе, и, как верные псы, готовые сорваться по сигналу и устранить неугодного во славу Света. Фолкер не чувствовал своей причастности к их, безусловно, благому делу, будучи слишком мирным для "военной" службы. Для этого в нем было слишком мало гнева.

Гнев - это не только отрицательная эмоция, с которой нужно бороться. Что вообще собой представляет гнев? Для чего человеку дана столь сильная отрицательная эмоция? Для гнева праведного - ненавидеть то, что есть мерзость перед Светом Истинным. Бороться с этим. В том числе бороться со своими недостатками внутри себя. Защищать сироту, обиженного, слабого и угнетенного. Защита детей входила в этот список. Абсолютное добро не может быть равнодушным к бесчинству зла и прощать априори. Это глубочайшее заблуждение всех, кто считает, что Свет не воздаст людям за зло их, если те не обратятся.

"Мне отмщение, Я воздам".

Кому-то - уже в этой жизни.

Трайер передвигался в толпе, привлекая к себе достаточно много внимания благодаря своей особенности альбиноса. Но тем самым он отвлекал внимание людей от других сервитов, в том числе рассеивая внимание самой цели. А его умение смотреть и "не видеть" своим рассеянным, но отнюдь не слепым взглядом, заставляло людей терять к нему интерес. Пристальный, цепкий взгляд, обращенный к человеку, невольно заставляет его нервничать. Кто-то злится, кто-то начинает думать, что с ним или его внешним видом что-то не так, кто-то начинает суетиться. Пространный взгляд сквозь человека успокаивает и без того тревожного обывателя. Понимая, что фокус внимания на нем не сосредоточен, он так же перестает обращать внимание. Благо, что альбинос сегодня был не гвоздем программы. Все толпились, чтобы успеть купить билет в цирк.

Трайер заметил нужного человека в толпе. Узнал, оставалось лишь подтвердить свои предположения. Но его взгляд был очень беглым, осторожным, вскоре вернувшийся к своей привычной черте "смотрю и не вижу". Его задачей было не вспугнуть мужчину, поэтому он с неподдельным интересом рассматривал высокие шатры, игравших музыкантов, толпу и детей, снующих под ногами к своим родителям, уже пребывая в нетерпении от будущего представления.

Они стоят почти вместе в этой самой очереди, которая продвигалась не так быстро, как хотелось бы, а потому гудела. Пройдя внутрь, Трайер стал осматриваться. Он никогда в своей жизни не был в цирке, и ему было все интересно. Он вертел головой, в этот момент сам не сильно отличаясь от ребенка и улыбаясь. Музыка, запахи, шум и атмосфера немного отогнали те мысли, ради чего они все собрались. Цирк дышал весельем, цирк дышал предвкушением шоу. Это волнительное чувство передавалось и послушнику, на время заставляя забыть о пропавшем ребенке. Ровно до того момент, как в поле зрения опять не попал он. Слоняющийся Трайер еще раз прокрутил в голове полученный инструктаж и прошел за мужчиной, следуя к своему месту. Внешние черты лица более-менее совпадали, осталось лишь сверить рост, поэтому в какой-то момент им пришлось поравняться. Но и эта проверка была пройдена, а Моль подал условный сигнал таким привычным для себя жестом - потирая шею. Если бы это был не он, Фолкер бы просто потер кончик носа.

Свет приглушили, и вот началось настоящее шоу. На сцене творилась настоящая магия, особенно когда началось шоу воздушных акробатов. У Моли буквально сердце ухало и каждый раз уходило куда-то вниз, когда они срывались и отправлялись в свободный полет, доверяя своим напарникам. Сколько работы, сколько силы и выдержки требовалось для подобного. И каждый раз он переживал как в первый. Выступление реально захватывало дух, заставляя Трайера нервно ерзать на своем месте, совершенно забыв даже о существовании того самого потенциального преступника. Стоило ли говорить, как он облегченно выдохнул, когда выступление закончилось? Парень буквально свободно откинулся на свое сиденье, возблагодарив Свет Истинный. Это было здорово, поэтому он не скупился в аплодисментах, представляя, какую колоссальную работу они проделали.

Потом началось самое... Неоднозначное выступление. Трайер никогда в жизни не видел столь больших кошек. Он про них только читал. А тут эти полосатые морды ходили почти в опасной близости, если бы не сетка, разделяющая их. И послушник смотрел на них словно завороженный. Мир животных нравился ему больше, чем мир людей. Нет, он не страдал желанием превозносить животных над людьми. Нет, для Фолкера животные стояли именно на отведенной им иерархии, но это не мешало на них смотреть с неподдельным детским восхищением.  И даже испытал желание потрогать хоть кончик хвоста. Но нельзя - опасно. Поэтому ему лишь оставалось наблюдать со стороны за представлением, почти не обращая внимание на женщину. Тигры занимали его ум больше, чем прелести красивой дрессировщицы. Фолкер целомудренно отвел взгляд и стал рассматривать полосатые бока больших кошек. В данный момент они интересовали его с исследовательской и врачебной точки зрения.

Когда на сцене начало творится страшное, Фолкер вспомнил, почему же зрелища - есть грех. Веселье не грех само по себе. Но там, где есть безумное веселье, всегда льется вино, а вместе с ним зачастую и кровь. Это почти всегда аксиома. Распаленной до мирского веселья разум затуманен. Но не эта мысль занимала послушника. Как только прогремел выстрел, и женщина упала, он сорвался пулей со своего места, словно развернувшаяся пружина. Увы, он не смог бы прорваться через металлическую сеть, развешенную на арене. Не смог бы прорваться через людей.

Откуда мог, он попытался направить в неё магию исцеления, но слишком много мешающих факторов, и последний, решающий - критическое повреждение. У него не было ни шанса, а потому его магия бессильно рассеялась, а бедная Миранда отдала сегодня Лону душу. Кто спустил курок, кто выстрелил в неё и зачем - мужчина вообще не думал об этом. Словно сейчас в данный момент не существовало никого кроме него, и лежащего на сцене трупа. Бесполезно...

- Свет Истинный...

На какое-то время все стихло. Горожане, смотрящие представление, явно не ожидали такого поворота событий. И еще думали, что возможно это часть какого-то шоу. Что всё это постановочное... Но потом пришло осознание, и началась настоящая паника и давка. Трайер потерял в этот момент мужчину из виду, но не спешил, как все, бросаться на выход. Он постарался отойти с прохода так, чтобы толпа его просто не смела.

Тем временем, он отправился к сетке. Животные боятся огня. Как бы то ни было, но животное, попробовавшее человеческую кровь, должно быть уничтожено. Животные еще не попробовали крови и не задрали свою дрессировщицу... А запах крови сейчас их мог раззадорить. Тигров нужно было прогнать.
- Именем Света Истинного! Пошли прочь! - он вытянул руку с зажатым в ней крестом, обрушивая на сцену искры огня. Огонь вспыхивал то стеной, то огненными столбами, загоняя животных туда, откуда они вышли. Сейчас никого не волновало то, что творилось около сцены. Паника, суета и давка. 

И она не стихала долго...

И эта сцена стояла в глазах Трайера до самого момента, как они вернулись в монастырь. Дорога отрезвила его, но та сцена смерти на его глазах, на глазах жителей, не могла изгладиться из памяти. Трайер вновь стал серьезен и сосредоточен до крайности. Он скупо и сдержано воспринял слова Бенедикта.
- Благодарю Вас, господин Бенедикт. - ответил Моль, впрочем не думая, что он реально сделал сегодня что-то полезное. Действительно полезное. А потому не видел смысла отнимать время у сервитов, которым теперь предстояло заняться настоящей работой, ответными комплиментами, так принятыми в обществе. Они должны заняться своей работой, а его задача - уже им не мешать и не путаться под ногами. Поэтому он кивнул и уже было отправился к себе, как его вдруг остановили. Крион не предлагал, он буквально потащил послушника за собой, резко сменив свои приоритеты. И Фолкер не видел ему смысла мешать и сопротивляться. Он пошёл за ним, не спрашивая, зачем он там будет нужен. Надо - значит надо.

- Все в порядке, - покачал он головой, давая понять, что сейчас он не нуждается в опеке и заботе. Не маленький. - Я не аристократ, Бенедикт, передо мной не надо расшаркиваться словами. Просто скажи - я сделаю. Не надо суеты.

В его голосе не было какой-то нарочитой учтивости, но и невежливости не было. Несмотря ни на что, он говорил с ним на равных. И давал понять, что он человек дела. И ради общего дела он сделает, что велено. Это то, чему обучают послушников - слепому подчинению, как солдат приказам. Солдат не задается вопросами, зачем и почему ему нужно выполнить тот или иной приказ. С послушниками - почти тоже самое. Когда перед ним открыли тяжелую дверь, Трайер зашел внутрь и вдруг сказал тихо Бенедикту.
- Кровь. У него кровь под носом и на подбородке. Я посмотрю поближе, проверю на наличие повреждений. Но это может быть последствие применения магии. 

Фолкер знал о чем говорил. Он помнил, как тогда, возводя заклинание защиты... Как потом с него текла кровь. У магов такое бывает. Поэтому он был обязан предупредить об этом сервита до того, как они начнут допрос.

Бросок кубика - провал (-2)

https://gthc.ru/viewtopic.php?id=33&p=3#p33726

Отредактировано Трайер Фолкер (2021-12-12 13:48:36)

+2

14

[nick]Голос[/nick]
[status]внимай ему[/status]
Ты слышишь этот голос, Бенедикт?

   Ты слышишь этот голос?

  Ты слышишь, как он взывает к твоему сознанию, как захватывает чувства подобно мягким лапам? Он так похож на тебя. Он и есть ты, ты это знаешь. Ты это чувствуешь: голос говорит с тобой твоим акцентом. Он взывает к тебе с твоей тональностью. Так естественно, плавно и легко. В нём есть нечто совершенное и логичное от круговорота сумасшедшего мира.

  Бенедикт, ты ведь не дурак. Всё то, что говорил тебе разум, всё то, к чему ты так усердно стремился в охоте на зверя, оказалось правдой. Посмотри на этого лжеца.

  Посмотри.

  Он выглядит слабым.

  Он выглядит немощным, он едва ли способен держать в руках меч. И ты знаешь, Бенедикт, что там, где нет способности сражаться на равных, живёт подлость и обман. Слабые люди лживы. Слабые люди подобны гадюкам. Если в их душах нет Света Истинного, если они заплутали, подобно заблудшим овцам, они способны на всё.

Посмотри, Бенедикт. Посмотри на этого человека. Посмотри внимательно.

  Он не нравится тебе, и в этом так легко признаться.

  В монастыре святого Михаэлеса нет места лжи и обману. А вы притащили сюда это чудовище. Взгляни на него: у тебя ведь нет сомнений. Присмотрись к лицу: оно же лживое до последнего миллиметра кожи. Идеально выверенная маска, поставленная цирком для циркача, театром для актёра. Представь, как он тщедушно ухмыляется. Представь, как на смазливом лице, обезображенном уродским гримом, расцветает ядовитая улыбка. Как дети смотрят на неё и доверяют — как доверяют мотыльки свету яркой лампы, прежде чем обжигают свои крылья и падают на землю бездвижным угольком.

  Вильям Блауз делает то же самое. Разве вызывает это у тебя сомнения? Ты запомнишь это имя в голове, и оно отпечатается в твоей памяти квинтэссенцией омерзения и гнева. Ненавидишь. Как же ты его презираешь.

  Вспомни, как он вёл себя в цирке. Вспомни каждую секунду, что ты наблюдал. Как он наклонился перед выстрелом — наклонился, ты здраво это помнишь, и ошибки в этом быть не могло. Разве способен праведный человек защищаться от пули, когда оружие ещё не выстрелило? Вспомни, как он молчал. Вспомни, как не проронил ни слова при задержании. Вспомни, как негодяй пытался сбежать в первой же подворотне, но Дик и Эл удержали его силком. Разве может лгать его дурная слава? Все знают, что он преступник.

  Его лицо не выражает ни грамма раскаяния, ни толики чувства вины. Оно всегда смотрит вызывающе, оно и сейчас царапает твоё тело подобно когтям диких животных. Оно всегда выглядит дерзко и самоуверенно: так ведут себя преступники, уверенные в своей безнаказанности. Так ведут себя те, кто, даже попав в Туман, пытается с ним договориться. Потому что в их душах не осталось ничего святого. Они прогнили. Прогнили до основания, и в них не осталось даже надежды на светлое будущее.

  Чего достоин человек, ворующий ребёнка? Будь трижды милостив к беднякам на улице, этот грех искупить невозможно.

  Даже сейчас, со сломанной рукой Оно в себе замкнулось.

  И ты это видишь, и ты за ним смотришь. Эта отвратительная манерность будоражит твоё воображение и заставляет желать смазать её ударом сапога. Посмотри, как он царапает взглядом твоего друга.

Послушай: какой лживый бред сейчас польётся из его уст.

Внушение очарования

Критическая неудача

Отредактировано Вильям Блауз (2021-12-14 10:49:15)

+4

15

[nick]Голос[/nick]
[status]внемли ему[/status]
Ты слышишь этот голос, Трайер Фолкер?

  Он обескураживает тебя.

  Он мягок. Он звучит твоими губами, разговаривает с тобой твоими мыслями. Он укутывает сознанием подобно свету костра, который зазывает спасительным теплом заплутавших путников: «Сядь рядом, отдохни, расслабь напряжённые мышцы. Согрейся». Это чувство обволакивает тебя как руки нежной матери: ложится тонкими ладонями на спину, незримо заправляет выпавшую прядь бесцветных волос за ухо и касается висков. Ты устал, Трайер. Отдохни. Послушай этот голос.

  Он ласкает твоё нутро, он смягчает твоё строгое сердце и впускает в него любовь. Но не ту, что заставляет мужчину возжелать женщину, а любовь целомудренную, любовь к ближнему, любовь к человеку как к венцу творения. Ты не можешь злиться: ты отрицаешь эту эмоцию внутри себя. Ты сегодня на неё не способен, ты не хочешь, тебе этого не нужно. После пережитого за день ты заслуживаешь островка покоя и благодати. И этот голос дарит тебе его. Прислушайся, Трайер Фолкер, к музыкальным струнам этого совершенного инструмента.

  В тебе живет то правильное, что воспитал Свет Истинный. В тебе живёт милосердие. И всё, что окружает тебя: от тёмного подвала, пленника монастыря святого Михаэлеса до строгого лица Бенедикта — всё кажется тебя неправильным и ложным.

  Так не должно быть. Не должно.

  Ты не любишь смотреть в глаза, но чувствуешь, как Он на тебя смотрит. Вы так похожи. Ты чувствуешь с Ним своё родство. Вы оба люди, вы оба грешны и творите добро — так ли много между вами разницы?

  Трайер Фолкер. У твоих глаз почти прозрачная радужка — его же смотрят на мир как два уголька. Он цепляет тебя за твои опущенные прозрачные ресницы, его взгляд скользит по твоему лицу, будто режет бумагу тонким перочинным ножом. От этого взгляда трудно укрыться: он испытующий, он требовательный, он жадный.

Посмотри, посмотри, посмотри на меня! — это не озвучивается вслух, но висит тяжким грузом в воздухе.

  Ты это чувствуешь. Дик и Эл переговариваются в углу допросной. Они утверждают, что за сорок минут их пребывания в подвалах пленник совокупил их мозги и оставил от них крошево. Съел чайной ложечкой — и теперь у них болят головы.

  Ты знаешь это, Трайер Фолкер: Вильям Блауз шумный и буйный. Но почему он сейчас молчит?

  Подними глаза. Подними. Посмотри в его лицо хотя бы раз, хотя ты так этого не любишь.

  Он ведь смотрит на тебя. Смотрит и ждёт, когда из твоих уст прозвучит приговор. Он говорит тебе:

Это все ошибка.

  Его лицо исходит гримасой боли. Его сердце стучит в груди набатом. Ему страшно, он прячет этот страх за идеально выверенной маской отрешенности. Вильям Блауз не видит никого и ничего для его спасения в стенах этого монастыря. Кроме тебя.

  Откликнись.

  Ты подходишь, чтобы освидетельствовать на его лице следы остаточной магии. Он сидит на стуле, его руки связаны, и он ничего не может тебе сделать. И тебе жаль. Тебе искреннее жаль.

Ошибка.

  И ты искренне веришь. Все это ошибка. Все это неправильно. Вы схватили не того человека. Помпезность и нелогичность происходящего ударяет по твоей совести: бывший дрессировщик пришёл посмотреть в цирк на выступления старых товарищей — и повязан путами.

  Он шепчет тебе едва внятно. Его голос отзывается в тебе волной очарования: она на грани необъяснимой любви как к родному брату, как с самому лучшему другу. И это было бы действительно так, будь вы знакомы чуть дольше.

Почему мне никто ничего не говорит?

  Капризные нотки. Манерные движения.

  Трайер Фолкер, послушай этот голос. Встань за защиту невинных.

Внушение очарования

Успех

+4

16

[indent]Большой дубовый стол был как две капли воды похож на стол из кабинета сервитов и взгляд Бенедикта блуждал по нему в поисках памятного следа от капельки воска пока его мысли были заняты пленником. Следы многолетней сырости подсказали ошибку, но не отвлекли от бывшего дрессировщика, не умерили звериную ярость, бушующую в сервитской душе. Бенедикт не питал к детям любви и всячески старался избегать их шумного общества, но похищение малышей, которые не умели защитить себя представлялось ему самым страшным преступлением из возможных, и для принявших участие в настолько грязном злодеянии в сердце сервита не было ни жалости, ни сострадания. Он поднял глаза от стола что бы взглянуть на пленника, и волна ненависти охватила его, вызывая желание размазать это смазливое лицо по столу. Время, которое он провел в соседней камере слушая отчет о допросе толстяка, Эл и Дик использовали в свою пользу, зачем-то связав пленника. Но и связанный с покрытым кровью лицом он выглядел нагло и самоуверенно, вызывая у капитана новый приступ злости, а вместе с тем и еще одно, знакомое капитану чувство, которое прячась за безграничным бешенством росло и крепло, пока, набрав силу не вышло вперед, заслонив собой ярость. И Бенедикт, которого миновало презрение к нищим и убогим, почувствовал бескрайнее отвращение к этому хлыщу, ибо духовную немощь он презирал более телесной.
[indent]Привычка сдерживать эмоции не изменила ему и ярость, бушевавшая в груди, не нашла отражения в чертах его лица, быть может, заставляя чуть плотнее сжимать губы. Руки, спокойно лежащие на столе, ничем не выдавали волнения. Бенедикт не отрываясь смотрел в лицо пленника, выдерживая традиционно долгую паузу и решая стоит ли тратить время на воззвания к совести. Тяжелая дверь проскрипела несмазанными петлями, впуская Мартина, всем своим видом выражающего недовольство происходящим, но Бенедикт и не глядя на него знал все, что тот думает по поводу излишних церемоний с пленником. Мартин ушел, бормоча под нос что думает о циркачах как бывших, так и нынешних, не забыв закрыть дверь, но чуткое ухо Бенедикта уловило направление шагов и своеобразный скрип другой двери, ведущей в пыточную, лязганье инструментов, заглушаемых разговорами незанятых сервитов в коридорах.
[indent]Бенедикту не нравился этот скользкий тип, не нравилось, что он выбрал своими жертвами детей, не нравилось то, что в цирке его падение опередило выстрел, не нравились подозрения Эла и Дика, не нравилось, как вызывающе он смотрел на сервитов и еще меньше нравился взгляд, адресованный Траю, хоть капитан и не понял его природы. Бенедикту ничего не нравилось в этом типе, и он готов был спустить свою ярость, словно свору гончих за дичью, позволяя ей стереть с лица пленника самодовольное выражение.
[indent]Криону приходилось встречать людей, подобных дрессировщику, скрывающих за обаятельными улыбками темное прошлое и черные сердца. Людей куда более изысканных, искусных и изощренных в искусстве обольщения. И если Блауз полагал, что в цирке научился обманывать людей, прятать свои мысли за очаровательными улыбками и внушать людям симпатию, он бы очень удивился узнав, что достигнуть самых вершин актерского мастерства возможно только вращаясь в высшем обществе, а Бенедикт закончил эту школу на отлично. Поэтому, когда все видели пред собой молодого человека с миловидным лицом, он видел сосредоточие людских слабостей, вместилище лжи и обмана. Насколько бездушным нужно быть что бы считать возможным воспользоваться слабостью других, насколько недальновидным нужно быть что бы уничтожать здорового представителя своего вида? Какой степенью подлости нужно обладать что бы причинить вред настолько бестолковому и доверчивому существу как ребенок? И может ли тот, кто забывает о человечности и сострадании рассчитывать на взаимность? До сих пор этому парню все сходило с рук, но он, Бенедикт Крион, научит его нести ответственность за свои поступки.
[indent]Гнев частый посетитель в сервитском сердце, они давно знакомы и умеют ладить, поэтому он не мешал Бенедикту сопоставить заблаговременное падение в цирке с рассказом рыдающего толстяка, убившего дрессировщицу, и наложить на полученное впечатления Эла и Дика. Стараясь сохранять внешнее спокойствие, Бенедикт вышел из-за стола, аккуратно задвинул за собой стул и прошелся по камере. От стены до стены семь шагов, семь шагов туда и обратно за спиной Блуза.
[indent]- Вильям Блауз. Отмеченный, умеющий влиять на мысли и поступки людей, мошенник и похититель детей. Этого достаточно для десятка костров.  
[indent]Остановившись за спиной Вильяма, Бенедикт оперся правой рукой о стол, левую опуская на спинку стула на котором сидел Блауз и чуть склонившись над пленником вкрадчиво произнес:
[indent]- Но ты ведь не думаешь, что ты, ментальный маг, доживешь до костра? Ты слишком опасен чтобы покинуть эти стены. Поэтому или ты расскажешь все, что знаешь и будешь помогать нам, или к утру умрёшь, допустим... при попытке к бегству. Но перед этим обещаю тебе организовать экскурсию в комнату пыток и тогда мы будем не столь любезны как сейчас. Подумай, стоит ли портить наши отношения?
[indent]Потом внезапно давая волю своей ярости он резко схватил Блауза за волосы на затылке и со всей силы опустил ненавистное лицо в стол и жёстко произнес, не давая возможности пленнику двигаться:
[indent]- Это что бы ты не сомневался в серьёзности моих намерений. - Не меняя положения Бенедикт брезгливо вытер руку о бриджи и снова положил её на спинку стула и будто и не было тех десяти секунд, полных ярости и гнева, повторил, - Подумай...

+4

17

Без лишних слов послушник зашел в помещение и, несмотря на предложенный стул, отказался от него, заняв свое место у стены. Он присядет, когда почувствует себя уставшим. Но теперь он ощущал непривычность и неприятную тесноту обычной городской одежды. Она, безусловно, была несколько мягче его повседневной, но не такой просторной.

Прохлада помещения и ожидание предстоящего допроса заставляло его непривычно нервничать, что тоже не располагало ко сну. Фолкер невольно передернулся, впрочем, этот жест никто не заметил - все внимание было занято тем парнем. Мартин высказался под нос, что он думал о всей этой ситуации, но что конкретно - Моль не разобрал. По интонации только понял, что мысли его были далеки от... Сострадания.

Парень скрестил руки на груди, максимально тем самым для себя дистанцируясь от того, что сейчас будет здесь происходить. Дистанцируясь от тех эмоций, которые сейчас на него обрушатся. Он и так предчувствовал, что ему не понравится, но более ничем не выдал своих чувств, стараясь сохранять непроницаемое выражение лица.

Взгляд скользнул по полу, по стенам, по двери, а только потом, ощупав стол, поднялся к лицу молодого мужчины. Наконец-то он имел возможность его хорошо рассмотреть. Трайер хотел подойти к нему, но внешний вид Бенедикта словно запретил ему это делать. Тот не выразил этого ни жестом, ни взглядом, но от сервита шло такое жуткое ощущение, как жар от доменной печи. Не обязательно совать туда руку, чтобы обжечься. Крион словно сейчас стал воплощением гнева Света Истинного. Послушник чувствовал это кожей, и сейчас меньше всего желал оказаться на месте этого парня. Даже ему было страшно, особенно когда наконец-то зазвучал голос сервита в этих стенах, зачитывающий обвинительный приговор.

Моль еще раз посмотрел в лицо этого самого Вильяма, ловя внутри себя странное ощущение... Ощущение неправильности происходящего. Почему-то ему становилось так жаль этого... Человека? С каждым словом он буквально становился меньше, съеживаясь под этой массивной фигурой, нависшей над ним. Слова Бенедикта не оставляют ему даже намека на помилование.

И это как-то... Неправильно.

Фолкер чувствует в своих ладонях дрожь. Он сильнее стискивает пальцами одежду, чтобы сохранить самообладание. И эта одежда напоминает ему о том, что по сути он стал приманкой в этом обмане. Выдавая себя за того, кем не был, указав на того, кто... Возможно и невиновен.

Трайер иногда врал, нарушая созданную заповедь... Правильнее сказать, что он не до конца был честным, но это его не оправдывало. Это все равно была ложь. И ему стало вдруг жутко стыдно смотреть пленнику в глаза. А когда Бенедикт впечатал Блауза лицом в стол, тот аж подпрыгнул от этого жуткого звука.

- Нет! Стой! Это не он! - выпалил вдруг Трайер, сам от себя не ожидая подобного расклада. И замер, от волнения хлопнув глазами. - Я ошибся...
Лишь со стороны было видно, как изменилось его настроение. Как с почти равнодушного, холодного, отметившего то, что возможно маг успел применить свою магию, оно сменилось настоящим неподдельным волнением. Под ложечкой неприятно засосало, и он, осторожно подкрадываясь как кот, подошел к столу поближе. Еще раз смотря на измученного Вильяма. Сам не зная почему... Но ведь он видел его на рынке... Разве может тот, кто развлекает детей, их воровать?

Вытянув руки перед собой, послушник словно давал понять, что он не собирается принимать участие в его избиении. - Поклянись Светом, что это не так... 

Бросок кубиков: -4

Отредактировано Трайер Фолкер (2021-12-17 17:47:31)

+3

18

https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t34049.jpg
Вильям Блауз любил контролировать ситуацию.

  Но он не знал наверняка: как именно подействует его магия на выбранный субъект и подействует ли она так, как было запланировано. Она была подобна капризной барышне: временами Вильям чувствовал, как она хлыстала ему по лицу, ударяя рикошетом. Можно было почувствовать раскалённым нервом интуиции, что она как кошка — вставала на дыбы, выгибала спину дугой и выставляла когтистую лапу вперёд, чтобы ударить по лицу.

  Но иногда она молчала. Такое было всегда, когда она работала верно. Но иногда — когда выходило из рук вон плохо. Она молчала. Молчала, как приглушённое в горах эхо после последнего раската голоса. Сегодня был именно такой день — сила Вильяма не дала ему даже весточку: она лишь подхлестнула соперника сильнее. И затаилась внутри как предательница, свернувшись сонным кольцом в безднах разума.

  С момента, когда Вильяма привели в подвалы монастыря святого Михаэлеса, он понял: всё плохо. Очень и очень плохо. И лицо мужчины напротив подтверждало это опасение.

  Он едва ли знал Бенедикта раньше: его высокая статная фигура на сильных ногах с суровым взглядом была замечена им ещё в цирке, когда поддерживающие его под руки сервиты смотрели на Бенедикта, слушая его указания. Но тогда, после того, как перепуганная толпа буквально снесла Вильяма с ног, он не мог его хорошо рассмотреть. Но случай представился позже. Капитан ударного отряда сидел за столом напротив него, и его лицо не выражало ни грамма эмоций. Вильям настойчиво пытался расцарапать его ментальной магией, но у него не выходило. Бесполезно.

  У Бенедикта не дрогнул ни один мускул. Не вздёрнулась даже бровь. Его лицо, отягощенное маской равнодушия к миру, оставалось подобно незыблемому каменному изваянию — с плотно сжатыми губами и испытующим взглядом . В тот момент Вильяма охватила паника. Его магия не дала ему пощёчину, не кольнула в голову неприятной иголкой — она молчала. Но Вильям понял головой: ничего не получилось. Она не сработала.

  И он запаниковал. На его лбу выступила испарина, и он предупредительно заткнулся на добрые две минуты. Каждый раз, сталкиваясь с ситуацией, где он мог наворотить бед, Вильям пытался обдумать головой каждый шаг. В отношении Бенедикта ему не помог его Дар, но могут помочь куда более приземлённые вещи.

  Хитрость, ум, ловкость. Умение заговаривать зубы и банальное упрямство. Его первым порывом было спросить о состоянии тигров — он заглушил его в груди, понимая, что так выдаст свою ненависть к Миранде. И он замолчал.

Замолчал и стал слушать. Бенедикт, тем временем, встал из-за стола, приступая с первому акту их проникновенного общения в подвалах. Вильям уже чувствовал себя пленником, но был уверен, что передачку он не получит. А вот по лицу — вполне.

Можно просто Вилл, — радушно прощебетал Блауз, пытаясь улыбнуться настолько широко, насколько позволяла ситуация. — А я с кем имею честь разговаривать? Представьтесь, раз уж моё имя вы знаете. Я тоже хочу узнать ваше.

  От стены до стены семь шагов. Семь шагов туда и обратно. Семь шагов, во время которых Вильям не упускал из виду ни притихшего в углу послушника монастыря, ни капитана стражи. Он наблюдал за ними всеми. Он пытался охватить все пространство целиком, даже если для этого приходилось напрягать в повороте шею.

Отмеченный? Да я вроде меткой не свечу, но как вы догадались? В любом случае, что с меткой, что без метки — я плоть и кровь. Кольни посильнее — больно будет. А с метками сейчас каждый третий. Сильно ли это отличает нас от обычных людей? Я не уверен, капитан, что и на вашем предплечье такой не найдётся или на предплечьях ваших друзей. Но если вы думаете, что, выкинув меня в Туман, я сумею с ним говориться и выжить, вы здорово заблуждаетесь! Умру, как и любой нормальный человек! Умру, честное слово!

  Череда обвинений, громкие слова. Блауз напрягся на стуле, пытаясь распутать связанные кисти и унять бешеное сердцебиение в груди. О его Даре знали немногие: он не распространялся о способностях, зная, что они запрещены. Но чем неуловимее была материя, тем сложнее было поймать преступника за руку.

  Это и спасало.

Какая ментальная магия? Какое внушение? О чём вы? — Вильям обескуражено хлопал глазами, и его голос поднялся на один тон. — Я знаю, что, как и некромантия, ментальная магия запрещена в Долине. Но кто…Кто, как, почему и за что меня в ней обвиняет? Вы! Люди, стоящие на страже справедливости, обвиняете меня без суда и следствия и даже не предоставляете доказательств! Вы выдернули меня с циркового выступления, на которое я пришёл как бывший артист! Приволокли в подвалы и связываете меня, угрожая костром. ЧТО С ВАМИ НЕ ТАК?!

  Вильям тяжело дышал. Его гневная тирада ещё витала под сводами потолков как крик о помощи человека, который не привык сгибаться. Вильям защищал себя сам: защищал себя словами, характером и Даром. Он не просил пощады, он не умолял и не шёл на уловки характера. Он уважал Бенедикта за силу.

  Но был упрям, как осёл. И немногим позже он об этом пожалеет.

Вы обвиняете меня в запрещённой магии, называете мошенником и приплетаете мне воровство каких-то детей! И угрожаете мне убийством! Моим убийством — в стенах монастыря, этого священного места, где запрещено проливать кровь! Действительно, о чём необходимо думать!

  Вильям закрыл глаза от боли. Бенедикт, припечатавший его лицом о поверхность стола, не сломал ему нос, но разбил губу. И в горло ударил неприятный солоноватый привкус крови. Вильям в ответ ударил ногой стол в выражении искреннего негодования. Дерево скрипнуло, но прочности стола хватило, чтобы оставить на коленке Блауза первый синяк, а сам стол вернулся после недолгой шатки в прежнее положение.

  Вильям зло сверкал глазами. В этот момент воцарившая в стенах взаимная ненависть достигла своего апогея. Пока Трайер Фолкер не вмешался.

  Его голос прожурчал в пространстве подвала как слабый отголосок света и надежды. Вильям замер. Его руки перестали манипулировать путами верёвок в попытке выбраться. Он весь обратился с подбежавшему к нему мальчишке, будто всё это время Трайера рядом с ним не было.

  И узнал его. Тот самый случайный прохожий, в которого отлетел мячик для жонглирования. Тот самый «святоша», что пришёл на цирк и стоял в очереди неподалёку от него. Всё это тогда казалось забавной случайностью, но сейчас начало оплетаться нитью сговора.

А, это ты. Тот человек с рынка. Мячик, помнишь?

  Лицо Вильяма сменилось на доброжелательное. Он улыбнулся Трайеру так, как улыбаются лучшему другу, когда лучший друг протягивает руку помощи. Его лицо, секунду назад излучавшее ненависть по отношению к Бенедикту, меняется будто по щелчку пальцев.

  И Трайера касаются добротой. Добротой, искренним взглядом и облегчённым выдохом.

Хоть одна здравая мысль в этом мероприятия. Это не я. С кем бы меня ни перепутали, я не принимал участия во всём этом представлении. Мне нужно поклясться Светом? Пожалуйста. Я не делал ничего, из того списка, в чём меня обвиняли. Разве что я действительно Отмеченный. Но разве это порок?

Отредактировано Вильям Блауз (2021-12-18 20:46:27)

+3

19

[indent]Ощущение бредовости происходящего начало утомлять Бенедикта задолго до того, как Трайер Фолкер выступил в защиту пленника и неожиданное вмешательство послушника только усилило его. Обладая достаточными доказательствами против дрессировщика, Бенедикт не сомневался в том, что пленник лжет во всем. Крион собственными глазами видел, что пленник упал до выстрела, говорил с Элом и Диком, слушал показания толстяка, который заливаясь слезами клялся, что сам не знает, что нашло на него в цирке и видел объяснение лишь в способности к ментальной магии, которое подтвердило заступничество Трая. Поддержка послушника, пожалуй, стала последним доказательством магических способностей пленника и последней каплей, упавшей на хрупкий лед терпения капитана сервитов, вызывая ненависть по отношению к пленнику, посмевшему применять магию к его подопечным. Вопрос, занимавший его какое-то время и касающийся собственного сопротивления, оставался неразгаданным, но отложенным на потом, как и способ воздействия Блаузом, выводя на первый план понимание, что придется всю работу сделать самому что бы не подвергать опасности остальных.
[indent]По мнению капитана, черноволосый слишком много болтал и на сегодня было предостаточно прелюдий, поэтому мягко, но решительно он отстранил Трайера в сторону, другой рукой поднимая пленника за шкирку. Перехватывая свободной рукой ткань на груди Брауза Бенедикт развернул его к себе и заглянув в глаза увидел там наглую отчаянную ложь. Ложь, вызванную многолетней привычкой лгать и инстинктом самосохранения, ту разновидность лжи которую он не мог терпеть в людях. Не ослабляя хватки, он произнес свой вердикт:
[indent] - Ты лжешь!
Вызванная наглостью дрессировщика ярость пробежала по позвоночнику, взбираясь выше и выше и занимая разум сервита - отсутствие совести и стыда не впервые встретились сервиту, но продолжали возмущать его противоречием с собственными принципами. Он встречал подобных Блузу проходимцев, упиравшихся до конца, но потом с удивлением глядевших в лицо смерти.
[indent]Считая, что разговоры исчерпали лимит допустимого Бенедикт также задумался о несговорчивости пленника, который, похоже, собирался лгать и выкручиваться до последнего, и осознавая бессмысленность дальнейших мирных переговоров и, где-то в глубине души, осознавая, что хочет крови этого проходимца, он решил, что с церемониями на сегодня законченно. Ярость уже почти сорвалась с поводка, призывая не стесняться в выражении своего негодования и вколотить в Блауза разум и сговорчивость парой точных ударов, но самообладание капитана было не менее его занудства, известного всем, кто имел честь быть с ним знаком, и капитан умерил ее, уговаривая себя, что это ненадолго. Схватив пленника за шкирку левой рукой и наполовину направляя, а наполовину просто протащив его в нужном направлении, он повел его к выходу, а затем по коридору, мимо расступавшихся перед ним сервитов к дверям пыточной. Открыв тяжелую, оббитую железом дверь, он с силой втолкнул туда Блауза и задержавшись на миг на пороге с приказанием не входить и найти мешок зашел вслед за пленником и закрыл за собой дверь.
[indent]Сильный толчок капитана опрокинул Блауза на холодный пол темницы, и тот предпринимал безуспешные попытки подняться, затрудненные веревками на запястьях и болью в руке. Но Свет Истинный учит помогать страждущим и нуждающимся в помощи, поэтому Бенедикт, снова взяв дрессировщика за шкирку, рывком поднял его на ноги и уже известным образом потащил к Матильде ощущая, как трещит в его руках ткань. Закинув Блауза на ложе дыбы мысленно поблагодарил Эла и Дика, уже связавших запястья пленника, облегчая его фиксацию к колесу и поймав ноги быстро закрепил их ремнями. Оценив результат своего труда, он с деланным спокойствием отряхнул руки от пыли и неспешно двинулся вдоль ложа к колесу.
[indent] - Обещанная экскурсия. Данное приспособление называется дыба. Предлагаю упустить скучные исторические подробности и сразу перейти к сути. Если покрутить колесо, то веревка начнет наматываться на него, потянув тебя за собой. Но, видишь ли, твои ноги надежно закреплены, поэтому ты немного… растянешься?! Слышал, что это несколько неприятно, но раз ты так настаиваешь… Повторю еще раз: от немедленной смерти тебя отделяет только информация, которой ты владеешь и которая, возможно, будет мне интересна, а возможно и нет… И обозначу сразу, что бы ты не важничал, что могу обойтись и без нее. Поэтому теперь если хочешь жить, то тебе придется убедить меня в своей полезности.
[indent]Капитан сервитов не отличил бы Оливера от сотни других детей, но этого и не требовалось -  все дети похожи друг на друга, странные маленькие и наивные существа, которые подходили к нему со своими нелепыми вопросами или, еще хуже, рассказами, но именно их беззащитность перед жестокостью мира трогала его. Они не могли защититься умом или хитростью и физическое сопротивление было им неподвластно. Детские руки были слишком слабы что держать оружие, ноги неспособны быстро бежать, словом, по мнению сервита, дети являли собой потенциал бесконечного крика и глупостей. Но почему-то именно детское лицо, Оливера, или какого-то другого, а возможно, даже существующего только в воображении капитана, появилось перед его глазами за миг до того момента, когда он повернул скрипучее колесо дыбы.

Отредактировано Бенедикт (2022-01-07 02:35:38)

+4

20

https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t390771.jpg
Людям свойственно испытывать страх.

  Страх — это правильное чувство. Верное, логичное, справедливое. Направленное на то, чтобы в опасной ситуации живой организм искал выход и бежал. Бежал, спасался, уносил ноги. Искал убежище, чтобы спрятаться и зализать свежие раны. Годами выверенная прочная система выживания. Страх — одно из базовых свойств живых организмов. Страх — один из двигателей эволюции.

  Тот, кто утверждает, что не испытывает его, врёт. Лукавит, красуется, стремится произвести впечатление — но всё это ложное. Испытывать страх — нормально. Другой вопрос: что с этим страхом делать?

Ты лжёшь.

  Однозначный строгий голос Бенедикта вызывал у Вильяма трепет. Но не тот, что был окрашен в добрые оттенки, не тот, что заставлял сердце взлетать до небес в эйфории и радости, разукрашивая лицо в улыбку. А трепет бабочки. Бабочки, пойманной в сети паука и запутавшейся в его паутине, бессильно трепыхающей крыльями в неистовых попытках выбраться. Именно так чувствовал себя пленник монастыря святого Михаэлеса. Он интуитивно ощущал: ещё секунда — паук подползёт к нему поближе и замотает в кокон. Вонзит в него хелицеры, педипальпы и будет хрустеть его плотью. Жадно перемалывать кости одна за другой, пока от «бабочки» не останется месиво со сломанными крыльями.

  Сердце Вильяма заходилось набатом. Оно стучало, стремясь вырваться наружу через грудную клетку: если приглядеться, можно было увидеть учащенную пульсацию на сонной артерии. Пальцы Вильяма побледнели, кровь отлила от губ: он понял, куда его повели. Его плечи в ужасе опустились вниз и вперёд, обнажив на шее дорожку острых позвонков. Он выглядел подавленным. Он понимал всё лучше, чем многие другие.

  И Вильяму уже было всё равно, кто и как его толкнул, как нелюбезно с ним обращались, когда он вошёл в эти двери. Он знал о дыбе. Не видел — но слышал. И от этого ему лишь сильнее поплохело. Пальцы стали холодные как лёд.

  Его душа ушла в пятки. Сломанная рука болела, лицо саднило от удара в стол. Вильяму хотелось бежать, но бежать было некуда: единственный человек, который мог бы помочь уйти ему из замка, остался позади. Этот белокурый мальчишка со светлыми добрыми глазами — он немного отдышится и очнётся от морока. Сколько пройдёт? Минут тридцать? Двадцать? И вместе с тем умрут все надежды на спасение.

  Надежды. Да они уже сдохли. Вильям понимал, что выскользни он из сильных рук Бенедикта — даже ценой неимоверных усилий — за дверьми пыточной его ожидает не один страж, а целый конвой подготовленных людей. Не обладая выдающимися физическими данными через эту стену защиты не пробиться. Вильям не обладал. Он бы даже с одним Бенедиктом в отношении силы не смог тягаться. Безвыходность ситуации ударяла молотом по сознанию.

  Деваться отсюда было некуда. Пути к спасению были перекрыты. Даже сопротивляться фиксации к дыбе было бессмысленно. Вильям настроился, что его сейчас просто замучают. Опустил голову, крепче сжал зубы. Боль в руке отозвалась волной рези, когда обе руки были запрокинуты наверх.

  Вильям тяжело дышал. Дыба начала работу, натягивая верёвки по колесу. Первое ощущение — всегда одно и то же. Продольное натяжение тела, расправление позвонков и лёгкость в спине. Но пропадающая за долю секунды, когда единственное, что ты ощущаешь — это боль в руках и ногах.

  Дальше — хуже. Дальше — начиналось мучение.

  Вильям сжал зубы до скрежета, чувствуя то, как его тело буквально разрывают на части. Это ощущение было похоже на то, как твою руку схватили ладонями и со всей силы сжали и потянули кожу в противоположные стороны. Это ощущение нарастало. Ощущение рези, жжения и неимоверной тяжести в суставах, которые отрывали от тела.

  Вильям судорожно разгогнул шею и со всей силой ударился о деревянную поверхность под головой. Он не мог сдерживать болезненный крик. Только разумом понимал: помощи ему ждать не от кого. Но Бенедикт прекрасно знал, когда остановиться за секунду до болевого шока. Когда дать пленнику передышку и способность говорить. И Вильям знал это: это ещё не конец. Только начало.

Вы всё равно меня убьёте! Не выпустите из этих стен!

  Его лицо было красное от напряжения и мокрое от пота. Упрямство Вильяма и его негнущаяся воля сыграли с ним злую шутку. Едва дыба натянула сломанную правую конечность, осколотый край лучевой кости прорубил себе ход через кожу. Закрытый перелом превратился в открытый. Вильям видел, как зияет из раны кусок его скелета. И закричал так, что услышали бы звонари.

Как вы сказали? «Ментальный маг, мошенник? Вор детей»? Разве можете вы меня отпустить отсюда, если сами сказали, что мне плачет десять костров? Вы сами лжёте! Лжёте, чтобы я поверил и всё вам рассказал. Но как я могу выйти из этих стен, если я такое зло? Разве не в этом заключается ваша работа: ловить и наказывать?

  Вильям поднял на Бенедикта упрямый взгляд, по которому читалось: он его ненавидел. Каждой клеткой тела, каждым закоулком души. Но он ещё мог здраво соображать.

  Здраво — чтобы говорить вещи правильные и логичные и  в моменты боли ещё продолжать думать головой.

Вы меня не убьёте — они убьют. Такая ли большая разница, чьих рук это будет дело?

Отредактировано Вильям Блауз (2021-12-21 10:48:15)

+4

21

[indent]Долг службы подразумевал присутствие сервитов на пытках, но Бенедикт был уверен, что в его команде это грязное дело никому не приносило удовольствия и выполняясь как неприятная, но нужная работа. То же чувство испытывал их капитан, прокручивая колесо дыбы, возможно, слегка сожалея о том, что приходится делать это самому, но его собственный кодекс гласил, что, обрекая человека на смерть или на пытки, нужно иметь смелость делать это своей рукой, в качестве предупреждения злоупотребления властью и находя в этом верное средство от необоснованного воздействия на подопечных монастырских застенок.
[indent]Следуя собственным правилам Бенедикт жалел не о том, что его аристократическим рукам пришлось коснуться орудия пыток, а о том, что не избавил себя от трудов точным ударом меча по шее пленника. План взятия Совиньи был готов и продуман и для его осуществления не хватало лишь присутствия в Утесе указанного господина и нескольких деталей, но ничто не указывало на то, что пленник располагает достаточными знаниями что бы помочь им, а терпение Бенедикта было на исходе.
[indent]Он не лукавил перед пленником угрожая расправой к утру, не в силу своей кровожадности, но опасаясь последствий воздействия столь опасного дара, которым обладал Блауз, на окружающих, умножая опасения капитана непонятной природой способа осуществления. Другая, более безобидная способность, дала бы пленнику возможность предстать перед другими инстанциями в Утесе, но в случае Блуза Крион не считал риск оправданным, поэтому участь пленника была решена, а его наглость и попытка торговаться скорее усложняли его положение. Возможно, если выяснить как он влияет на людей… но капитан был слишком зол что бы рассматривать подобную вероятность. Глядя на распластанное на ложе дыбы тело и понимая, что дрессировщик находится на грани болевого шока, Бенедикт сказал себе, что с этим делом пора заканчивать согласно с первоначальным планом и принялся развязывать узлы веревки на руках пленника. 
[indent]Каков наглец… вздумал с ним торговаться… Еще четверть часа назад Бенедикт считал, что достиг максимума своей злости, но с удивлением обнаружил, что сегодня это чувство не имело предела и слова пленника действовали на него отнюдь не успокаивающе. Должно быть, преступник повредился в уме после пытки если воображал, что капитан будет оправдываться или уговаривать его.
[indent]Не будучи многословным от природы и не считая нужным вступать в долгие разговоры с пленником, Бенедикт проигнорировал вступительную речь дрессировщика, отреагировав лишь на его последнюю часть чеканя слова в тишине пыточной:
[indent] - Разница в том, Вильям Блауз, КАК ты умрешь. Как подлец или в попытке исправить причиненное тобой зло. Но если для тебя не имеют значения ни жизни несчастных малышей, ни твоя собственная жизнь, раз ты постоянно злишь меня, то умрешь.
[indent]Для самого Бенедикта, воспитанного родителями и самим собой в определённых морально-нравственных нормах, выбор был очевиден, но он не питал иллюзий, относительно взглядов большей части мира и не собирался заниматься перевоспитанием великовозрастного пройдохи. Пусть сам разбирается со своей совестью накануне смерти, его, Бенедикта Криона, это не касается.

+3

22

https://topwar.ru/uploads/posts/2021-10/thumbs/1634300793_14.jpg

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/30822.png

  Когда путы верёвок развязываются, становится легче дышать. Боль, проходящая через колени и плечевые суставы, проходит мгновенно. Остаётся лишь распирающее чувство в правой руке: из неё наружу торчит кость. Эту правую руку постигает череда неудач на жизненном пути: на ней есть старый грубый шрам от ожога, два следа от больших кошачьих клыков, а теперь сломано предплечье. Там, на границе жизни и смерти, в пыточной камере, у Вильяма Блауза это вызывает усмешку.

  И он скатывается к полу, опираясь спиной о деревянные перекладины дыбы. Его ноги в старых стоптанных сапогах на шнуровке напоминают два карандаша. Сердце бьётся как воробей, пойманный в маленькую тесную клетку. Вильям сжимается в позе, будто хочет стать меньше: опускает голову, поникает плечами и прижимает колени к груди. И не смотрит в глаза Бенедикту: взгляд инквизитора слишком тяжелый и неприятный, Бенедикта самого можно использовать как орудие пыток.

  Вильяму страшно. И это самое нормальное чувство. Блауз знает: перерывы между пытками нужны, чтобы жертва пришла в себя, выдохнула с облегчением, — и в следующей «Железной деве» или «испанских сапогах» вновь ощутила всю гамму эмоций. От начала и до конца.

  Потому что так правильно и эффективно. Но даже в такие секунды хочется найти возможность вдохнуть полной грудью. Продлить мгновение и уйти от собственных мыслей.

  Глаза находят трещину в дощатом полу и застарелое пятно крови. Вильям не привык смотреть под ноги, но чувствует, что сейчас его убьют, и ему важна каждая деталь. Перед смертью не надышишься. Но вопреки всему — перед смертью очень хочется дышать.

Убьешь меня? Как жалко.

  Они с Бенедиктом не понимают друг друга: первый не может вытащить и грамма информации, второй не может получить слов гарантии, которые ему так желанны. Словно два человека, которые не могут договориться, потому что разговаривают на разных языках. Между Вильямом и Бенедиктом пропасть размером с город: ни первому, ни второму не коснуться руки другого.

  Но Вильям попытается.

Вы можете…можете проникнуть в тот дом.

  Голос Блауза звучит тихо и сбито, словно у запыхавшегося человека, который пробежал километры галопом. Но Вильям знает: Бенедикт его слышит.

  И слушает внимательно: потому что знает, возможно, не всё, во что оказался втянут.

Но они всё продумали. Если на особняк случится облава, вы там ничего не найдёте. Даже если будете сидеть часами, сторожить все входы и выходы, вы проникните в пустые помещения, в которых окажется лишь штат слуг и хозяева. Не нашёл детей и я. Я был в том доме.

Вильям отклоняет голову вбок, устало прикрывая глаза. Правая рука истекает кровью, голова ноет от тяжести, и он чувствует, что недалёк до потери сознания.  Возможно, оно и к лучшему: если ему снесут голову, он этого не увидит.

  Но хочет верить, что этого не сделают.

Когда тебя кто-то держит за поводок на шее, очень удобно в собственном рукаве иметь против него козырь. От шестёрок избавляются быстро, если шестёрка не знает ничего и не умнее половой тряпки. Я проникал в этот дом ночью, но действительно узнал мало. Однажды дворецкий обмолвился, что если к ним нагрянет стража — они никого не найдут. Я подумал, что это, верно, какая-то шутка, и решил проверить. После того…как привёл туда второго мальчика.

  Первое слово сказано, и дороги назад уже нет. Вильям положил подбородок на колени и слабо дёрнул плечом. В руку отдала волна боли, и перед глазами появились разноцветные бледные мушки.

Я пробрался к ним ночью и никого не нашёл. Они такие беспечные! С ума можно сойти. Ночью я наткнулся лишь на сторожевых собак во дворе. Но собаки меня любят, а в доме все спали. Я нашёл связку ключей от подвалов и спустился вниз. Никого. Заглянул в комнаты: слуги, хозяева дома, дворецкий — все спали. Мне попался лишь мальчишка-официант, которому я стёр память. Я не знаю, где они держали детей, но ночью я обошёл весь дом. Там никого не было. Тогда я убедился, что они не врали. И однажды решил спросить почему.

  Вильям откинул голову назад, опираясь макушкой об острый край дыбы. Он окинул взглядом внушительную спину Бенедикта, привлекая его внимание к себе.

  Глаза Вильяма, когда он буравил взором собеседника, можно было почувствовать кожей. Как тонкие иглы, которые загоняют под кожу и расковыривают её в мясо.

И узнал.

  Взгляд пленника изменился. Как в моменте боя, когда противник оборачивает твоё же оружие против тебя. Бенедикт пытался уповать на совесть — остро, больно, неприятно.

  Вильям делал то же самое.

А вы не узнаете. Но если думаете, что предав меня огню инквизиции и схватив хозяев особняка, вы спасёте этих детей, то нет. Вы их убьёте. Я знаю, когда совершится передача и где. Я приглашён на неё.
https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/30822.png

Отредактировано Вильям Блауз (2022-01-04 22:28:13)

+3


Вы здесь » Готика » Гробница » I cry [х]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно