Совет: мойте руки перед едой. и лучше всего после того как оглушите её.

Говорят, что в глубине топей стоит дом и в нём живёт сорок одна кошка. Не стоит туда заходить, иначе хозяйка разозлится.

Отправляясь в путешествие, озаботьтесь наличием дров. Только пламя спасёт вас от тумана. Но не от его порождений.

В городе-над-озером, утёсе, живёт нечто. Оно выходит по ночам и что-то ищет. Уж не знаем, что именно ищет, но утром находят новый труп.

тёмная сказка ▪ эпизоды ▪ арты ▪ 18+
Здравствуй, странник. Ты прибыл в забытый мир, полный загадок и тайн. Главнейшей же из них, а также самой опасной, являются Туманы, окружающие нашу Долину, спускающийся с гор каждую ночь и убивающий всё живое на своём пути. Истории, что мы предложим тебе, смогут развеять мглу неизвестности. А что ты предложишь нам?

Готика

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Готика » Гробница » Грань дружбы


Грань дружбы

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

https://i.pinimg.com/originals/a6/cf/ed/a6cfeda60ca264272c6ed85b0b60a7a3.jpg
[72 год, 3-тье Месяца Домашнего Тепла]
[Бродячий цирк Барнума]
Вильям Блауз, Фейн

Давно похороненное воспоминание об однажды вспыхнувшем пожаре и его последствиях.

Отредактировано Фейн (2021-11-07 19:40:49)

+3

2

Десять метров ввысь. Аж дух захватывает, когда запрокидываешь голову вверх и видишь под самым куполом куколку-кантоходца с длинным шестом в руках для балансировки. И взгляды десятков пар глаз устремлены только на нее. Зрительские сердца замирают с каждым ее шажком, опасаясь, как бы она не оступилась. И по шатру пролетает замирающий вздох, когда ее ножка вдруг покачнется, а тело в узком купальнике опасно зашатается на тонком канате.

Но на самом деле волноваться не о чем. Девушка не раз репетировала этот трюк, и каждый раз именно в этом месте треплет нервы доверчивому зрителю. И каждый раз она успешно находит едва было не потерянное равновесие и с легкостью добегает до конца своей опасной дорожки.
Гром аплодисментов, одобрительный свист, кто-то кидает на арену цветы. Их головы подняты вверх. Все они смотрят, как девушка раскланивается на полуметровой площадочке и начинает проворно спускаться вниз – еще один будто бы незапланированный подарок зрителю – прекрасный ракурс на обтянутые блестящими колготками ягодицы. Овации становятся сильнее, и Барнум понимающе усмехается в усы. Это была его идея.

Среди шквала оваций, конечно, никто не слышит еще пары рук, аплодирующих отважной гимнастке. Юная девушка с длинными, по пояс, огненного цвета волосами застенчиво стоит в стороне за кулисами и буквально через щель во все глаза смотрит трюк, который видела сотню раз на выступлениях и миллион – во время тренировок. И каждый раз ее сердце подпрыгивает в ужасе от того, что в этот раз шутка может оказаться ужасной правдой, и артистка действительно оступается.

Ее правая рука спрятана в длинную, выше локтя, белую перчатку, но даже у той не хватает длины, чтобы скрыть бордового цвета кожу с алыми прожилками, расползающуюся по всей дельтовидной мышце и даже дотягивающей до правой ключицы. Эта рука – хлеще метки на второй руке. Словно на выставке уродов она приковывает к себе взгляды, осуждающие и хлесткие. Будто Фейн могла выбирать. Будто она была в силах что-то изменить. Из-за этой руки она страшно стеснялась своей внешности и старалась никому лишний раз не попадаться на глаза. Обходясь обществом двух лучших друзей - Вильяма Блауза и Эмелина Анселета.

Сегодня Фейни уже выступала. Полчаса назад она выскочила на сцену в красивом летящем платье вместе с еще четырьмя девушками. Все они двигались в разученном танце, четко выверенные движения, грациозные линии, улыбки. А потом Птичка объяла арену пламенем, закружив разноцветные искры. И хоть ведущей в танце была не она, но в те мгновения Фейн чувствовала, будто ей приделали крылья. Она летала по сцене вместе с огненными голубями, танцевала вокруг пламенных цветов и закончила чудесным фейерверком под гром рукоплесканий.

После выступлений надлежало непременно отправляться в гримерку, переодеться и оставить костюм на хранение, чтобы с ними ничего не случилось. Но Фейн не могла уйти сразу, по-прежнему оставаясь где-то неподалеку, чтобы наслаждаться отголосками этого волшебства, словно бутон тюльпана, поворачивающий головку вслед уходящему солнцу.

Она посмотрела номер канатоходки, и только потом выпорхнула из шатра и неспешно побрела вдоль ряда повозок, под вдохновением от увиденного мурча себе под нос какую-то волшебную мелодию. С пальцев ее рук срывались сверкающие искры и, немного покружившись, бесследно исчезали в траве. Все артистки, выступавшие вместе с ней, уже переоделись, и когда Фейни забралась по ступенькам в качнувшуюся крытую повозку-гримерную, там никого не было.

Вот она выставила вверх указательный и средний пальцы правой руки, и они послушно вспыхнули, освещая для нее просторный коридор, по обеим сторонам которого на длинных перекладинах висели костюмы других циркачей. Те, что следовало подшить – располагались ближе к выходу. Те, что требовали стирки – кидали в большой мешок. Все это огненноволосая девушка знала лишь потому, что сама часто этим занималась. Приводить в порядок сценические костюмы – была одна из ее обязанностей, лишь недавно переданная другому человеку, потому что Фейн сама стала принимать участие в номерах.

Где-то там, в самом конце повозки лежала ее повседневная одежда. Сейчас она переоденется и снова станет самой собой – Отмеченной чужачкой с уродливой рукой. Это ничего. Это нормально. Она давно к этому привыкла. Вот только ей очень хотелось еще хотя бы на минуту растянуть угасающие нити того ослепительного волшебства, еще чуть-чуть побыть артисткой в красивом платье. И потому пробиралась она к своим вещам совершенно не спеша.

Отредактировано Фейн (2021-11-09 10:18:35)

+2

3

Где заканчивается ложь и начинается искренность?
https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/30822.png
https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t519304.jpg
Ты был сегодня звездой. Молодец, мальчик, — Вильям протянул ладонь к морде большого одноглазого зверя в клетке.

  Тигр устало сощурился и утробно фыркнул, когда обернулся на знакомый голос дрессировщика. Он подставил нос под ласковую руку и лизнул пальцы шершавым языком: они всё ещё пахли мясом, а ещё приятно чесали короткими ногтями переносицу — там, куда зверь не мог дотянуться. Воздух пронзило громкое кошачье урчание — и с этих нот в душу Вильяма проникло ощущение настоящего счастья. Как лёгкая прозрачная вуаль, в которую так приятно запутать руки и утонуть в прохладной ткани.

  Тигр явно пытался заслужить второй ужин вне расписания своим послушанием во время выступления и нежностью — после. И вполне успешно: свободная от ласк рука дрессировщика потянулась в карман, где в плотную ткань холщовки был завернут последний маленький кусок мяса. Зверь без промедления слизнул её длинным языком, и, был бы он человеком, можно было бы усмотреть, как он победно улыбался от удовольствия. Джокер был настоящей звездой цирка и заслужил чуть больше, чем остальные.

  Вильям внушил тигру нежность и признание — сложные чувства для большой кошки, которые нужно было не единожды подкреплять угощениями, лаской и вниманием. Уже как два года хищник, что перегрыз глотку предыдущему укротителю, был у нынешнего дрессировщика любимцем. Мягким, податливым и «лучшим из лучших» — Вильям всегда выделял его из десятка больших кошек цирка.

  Он был ему благодарен. За то, что когда погасла одна звезда — зажглась новая. И этой звездой стал шестнадцатилетний мальчишка-помощник. Слабый и бесполезный.

  И Вильям мысленно постоянно возвращался туда, откуда всё началось. Тигра, наречённого Джокером, боялись: слишком ярко помнили бездыханное тело Оливера Ланселя, который тренировал его ещё семь лет назад. Вильям и сам возрождал в памяти окровавленную полосатую морду и предупреждающую позу тигра, сигнализирующую о том, чтобы к «добыче» не приближались — в самом углу арены недалеко от выхода. Эту правду знал каждый: дрессировщики диких кошек заканчивали одинаково. В какой-то момент в старой дружбе что-то шло не так, и вот вместо вожака ты становился обедом.

  Оливеру Ланселю перекусили шею. И его статная фигура с узкими плечами бездыханно лежала на арене цирка, пока тигр расправлялся с кишками и придерживал большой лапой бедро жертвы, когда откусывал от тела большие влажные куски. Уши помнили звук рвущихся штанов и ломающихся костей. Тогда вся арена источала запах крови.

Джокер самый лучший, — трогательно щебетал Вильям, опуская руки и точно зная:

он убьёт его, если тот когда-нибудь посмеет увидеть в нём ужин.

  А пока их отношения искренне походили на идеальные: насколько это было возможно между кроликом и удавом. С искренней, а не показной нежностью друг к другу — и в этот момент кто-то умудрился им помешать.

Эй, Блауз! У меня вопрос. Удели минутку.

  Чужой голос в музыке кошачьего урчания звучал как скрежет по стеклу — резко, неприятно и отрезвляюще. Это заставило отвернуться от клетки в сторону высокой фигуры гимнаста. Вильям мог бы даже поморщиться, но он уже двадцать лет играл роль радушного и дружелюбного парня. Он всегда улыбался людям. Он всегда их обманывал.

Конечно. Спрашивай.

  Взгляд сам собою нашёл приближающегося русого юношу с ссадиной на носу и опущенными уголками серо-зелёных глаз. Он был выше Вильяма на целую голову, и приходилось приподнимать подборок вверх, чтобы поравняться взглядами. Они никогда особо тепло не общались, но друг друга, разумеется, знали. Нейтан был хорошим парнем: приятным, старательным и добрым. Не лидер, не душа компании — а просто человек. Такой же как все.

Твоя подруга Фейни… я хочу ей признаться. Она давно мне нравится, но я не знаю, как к ней подступиться, ведь она всегда крутится вместе с вами. Ты её друг, ты лучше знаешь. Подскажи, как к ней подойти?

  И в этот момент Вильям почувствовал, что его спрашивают, как украсть то, что принадлежало ему. Он даже опешил от такой наглости: сделал шаг назад и скрестил на груди руки, будто пытался уйти от этого разговора. И выглядел в этом жесте, видать, забавно. Его собеседник усмехнулся. Не то от резко перемены в лице, не то от факта, что угрюмое выражение проявилось аккурат под несмытым гримом — большим розовым сердцем на правой щеке. Вильям даже не удосужился умыться после выступления, как и снять  сценический костюм с кристаллами на плече.

  А этот вопрос будто задали с издёвкой. С издёвкой Вильям и ответил:

Никак. Она меня любит.

Тебя?! — не удержался от смеха Нейтан.

И Вильям до скрежета сжал челюсти, чтобы ему не врезать.

Извини, но это смешно. Все знают, как ты ходил за ней хвостом и невнятно мямлил какую-то ерунду. Нет, не подумай! Я не хочу тебя обидеть, просто ты и Фейни…вы совершенно разные. Всё это гупо вышло. Извини.

Нейтан понял, что ляпнул лишнего.

Вильям понял, что, в сущности, он не сказал ничего, кроме правды.

Он с пятнадцати лет был влюблён в рыжеволосую девчонку, играющую с огнём. Но Фейн его в упор не замечала. Или делала вид, что больше походило на правду, чтобы не обидеть друга отказом. Хорошие отношения легко разломать слишком откровенным словом, и Вильям это понимал. Но в тот момент к нему пришло осознание, что, в сущности, он мог сделать для победы чуть больше, чем обычные люди.

На его губах проявилась ядовитая улыбка.

Знаешь, ты прав, Нейт. Я тоже ей не признался. Скажем ей об этом сейчас? И ты сам всё увидишь. Я думаю, Фейн сама лучше знает, к кому лежит её сердце.

План был до банальности простой. Они же циркачи: оставалось разыграть красочное выступление под нужным настроением. А это Вильям умел как никто другой. Нейтан послушно кивнул головой, посчитав этот план честным.

  Вот же…дурак наивный.

  Два зажжённых факела первым делом отправились к спальному месту девчонки, но не найдя её там, Вильям и Нейтан вместе отправились на поиски дальше. В какой момент один из них увидел искорки от когтистой руки? Вильям сделал шаг вперёд, взглядом прося пропустить себя первым.

  Или вовсе не взглядом — а ментальным насилием. Но разве глупый Нейтан поймёт такие тонкие материи? Он остался снаружи. С огнём, чтобы его не сожрали твари из Тумана, подслушивать то, о чём Вильям и Фейн будут говорить. Как ещё развеять чужие сомнение, как ни оставить соперника в свидетелях?

  Повозка гримёрки качнулась второй раз, когда Вильям схватился за перекладины и вошёл внутрь. Шоу должно начаться! «Игра в любовь», акт первый.

  Первая эмоция — счастье увидеть друга.

Привет, Фейни! Ты сегодня прекрасно выступила. Я тебя смотрел.

Ментальная ловушка

Вильям использует внушение чувства радости.

Отредактировано Вильям Блауз (2021-11-09 22:11:01)

+2

4

Левая ладонь привычно скользила по разноцветным костюмам, плотно висящим каждый на своей вешалке. Кожа ощущала перебор разнообразной ткани, радуясь шершавому бархату, едва успевая почувствовать струящийся шелк, задерживаясь на теплой шерсти, слегка царапаясь о бисер и пайетки. О каждом из этих костюмов Фейн могла рассказать многое. Она знала программы циркачей наизусть. Знала их успех и неудачи, видела их пот и слезы, любила победные улыбки и слышала заслуженные овации. И мечтала тоже когда-нибудь оказаться на их месте.

И вот мечта сбывалась.

Наконец, она добралась до самого конца. У дальней стенки располагались длинные полки, где артисты могли хранить повседневную одежду, ненужную во время выступлений. Ее платье лежало в самом низу.

Фейн протянула руку к керосиновой лампе, что стояла на одной из полок. Сняла стеклянный колпак и, подкрутив фитиль, поднесла к нему горящие пальцы. Все можно было сделать гораздо проще: свет мог вспыхнуть в лампе сам, едва она ступила в повозку. Или же огонь ярким шариком мог взвить под самую крышу, чтобы, словно люстра на два десятка свечей, освещать ей всю гримерку. Но Фейн никогда так не делала. Не потому, что она боялась подпалить костюмы, нет. Вместе с контролем пламени она умела делать его безопасным для окружения, умела его гасить. Просто она не привыкла использовать магию впустую. В любой момент может найтись кто-то, чьи злые глаза истрактуют ее магию неверно, и у цирка начнутся неприятности. И эта мысль, этот страх подвести труппу намертво въелась Фейн в голову, формируя привычку все делать своими руками.

С тихим скрежетом защитное стекло встало в пазы. Девушка погасила пальцы, и в гримерке стало гораздо темней. Но так было даже лучше. В неярком свете мысли тягучей, и ничто не отвлекает от приятных воспоминаний. А вещи свои она нашла бы и в полной темноте - здесь все ей было знакомо.

Неожиданно повозка качнулась, как если бы кто-то вошел следом. Возможно, кому-то тоже было надо переодеться. Фейн с досады поджала губы. Ей не хотелось разговаривать или слушать чью-то болтовню. Чужое лицо и будничные фразы заставят ее окончательно вынырнуть из грез, опустив с небес на землю.

Однако не обернуться было бы невежливо, и Птичка повернула голову, различая в первую секунду только чей-то темный силуэт на фоне стремительно темнеющего неба. Она еще даже не успела различить лица, когда знакомый голос смахнул пелену таинственности.

- Привет, Фейни!

Вильям! Она радостно улыбнулась, и с сердца тут же слетела зарождающая было нотка раздражения. Она всегда была рада его видеть. Он всегда был с ней мил и приветлив. В его компании ей никогда не приходилось стесняться своей внешности, они с Эми всегда относились к ней с большой теплотой, за что девушка была им очень благодарна.

- Ты сегодня прекрасно выступила. Я тебя смотрел.

Чтобы получше разглядеть его лицо, она подкрутила ручку лампы, высовывая фитиль побольше, давая огоньку разгореться сильнее. Рыжий свет выхватил из темноты бледное худое лицо Блауза в обрамлении черных чуть вьющихся волос и с уже чуть смазанным сердечком на щеке. Он все еще был в своем сценическом костюме. Очевидно, пришел переодеться после выступления. Как и она.

От его слов ее улыбка стала еще шире, а в душе разлилось счастье. Она любила говорить про выступления. А про свои - особенно.

- Спасибо, Вил, рада, что тебе понравилось.

С тех пор, как Фейн вышла на сцену, оба ее друга стали главными критиками. Только они могли сказать ей честно и без обид, если Птичка где-то не дотягивала, помогали ей придумать новые трюки и поддерживали, когда она плакала от боли, растягивая мышцы, в попытке сесть на шпагат. Всегда утешали после грубых слов директора Барнума или кого-то из артистов. Их мнение всегда было для Фейни очень важным.

- И я видела твой номер. Джокер был просто котиком, - по-прежнему с улыбкой заметила она. Иногда Вильям разрешал ей гладить мягкие теплые носы тигров. Сердце девушки каждый раз замирало от ужаса, но потом вмиг оттаивало и расплывалось, когда эти огромные кошки тыкались в ее ладонь головой, требуя продолжить ласку. Животные, даже самые страшные, всегда были к ней добрее, чем люди. Да и не только к ней. Они вообще никогда не делили людей на Отмеченных и нормальных, и это внушало мысль, что не такие уж они все и разные. Но, возможно, звери и ошибались.

- Ты пришел переодеться? - она с усмешкой постучала себя указательным пальцем по щеке в том месте, где у Вильяма был рисунок. - Сейчас тогда возьму свои вещи и отойду в дальний конец, чтобы тебе не мешать. Я все равно быстро управлюсь и сразу уйду.

Отредактировано Фейн (2021-11-09 16:47:43)

+2

5

  https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t512399.jpg

Его внушение сработало.

  Такие моменты всегда заставляли Вильяма чувствовать себя умным кукловодом над неразумными куклами. Он ответил победной улыбкой на улыбку радушную и приблизился к Фейн на непозволительно близкое расстояние. Они чувствовали дыхание друг друга и смотрели глаза в глаза. Только в этом не было ни грамма чувственности и откровенности.

  Ментальная магия, подобно прикосновениям ласковой лапы, окутывала сознание нужными чувствами, эмоциями и работала подобно самым нежным ласкам. Мысли человека «таяли и текли», и их место занимали мысли навязанные. Которые расцветали на благодарной почве настроения: счастливый человек думал и поступал иначе, чем несчастный. Хотелось ли Фейн в действительности чувствовать раздражение, которое ей погасили?

  Возможно ли назвать ментальную магией насилием, если внушаешь счастье и радость?

Приятным чувствам всегда сопротивлялись неохотно.

  Вильям был филигранен и точен: он знал, что в головах людей чувства перетекали от одного к другому и сменялись по законам логики. «Внушить» можно было обухом по голове, а можно — аккуратно и вдумчиво. Чтобы жертва не заметила. Чтобы ничего не могла понять.

  И в этом отношении он всегда был перфекционистом. Никогда не наступал резко, никогда не внушал противоречивое — разве что в шутку, когда нужно было пощекотать друзьям нервы. Но когда Вильяму действительно было что-то нужно, он умел подкрадываться так, что всё казалось естественным. Он сам — играл на публику не хуже злостного манипулятора. Как заподозрить ментальную магию, если всё происходит по законам жанра?

  Временами Вильям жалел, что не мог, подобно друзьям, ощущать подобной искусственной «чистоты» эмоций без примесей полуторных оттенков. Чистой радости, чистого восторга, навязанным ощущением эйфории, которое было подобно наркотику. Его голова всегда оставалась холодная. Ему никто ничего не внушал.

  Просто в окружении друзей не было ни одного сильного ментального мага после смерти их наставника. Они не остались одни, но были друг у друга в ограниченном вакуумном пространстве. В котором Вильяму казалось, что он полностью контролировал ситуацию.

  В сущности, так оно и было.

Нет, я искал тебя, — радушно ответил Вильям, склонив голову набок. — Но буду благодарен, если поможешь переодеться. Эми куда-то убежал, а я в одиночку не справлюсь.

  Дружеское невинное лицо, фальшивое от каждой напряжённой мышцы: будто причины, по которым он сюда пришёл, были самыми безобидными. Вильям согнул правую руку в локте и кивнул большим пальцем себе на шею. Его сценический костюм застёгивался на частых пуговицах сзади от пятого позвонка до талии: и то в цирковой среде было неудивительно. Мальчишки всегда помогали мальчишкам, девчонки — девчонкам. Но, кажется, лишь двое зазевались после выступлений, оторвавшись от основного коллектива. Где бродил Эмелин, Вильям действительно не знал. Но был виноват сам: время позднее, а полчаса чесать тигру нос — не каждый друг будет ждать как верная собачка.

  Оно было и не нужно. На эту ночь у него были совсем другие планы.

  Вильям нашарил в полутьме маленький табурет и поставил его к стенке фургончика. А сам сел, повернувшись спиной к Фейн, чтобы она подошла сзади. Тело напряглось в ожидании приятных прикосновений, пришлось даже тряхнуть головой, чтобы сбить наваждение. Вильям до дрожи в коленках любил, когда к нему прикасались. А пальчики у Фейн были нежные. Мягкие, приятные к телу: хотелось запомнить каждый момент, когда она прикасались к пуговицам и случайно задевала оголённую кожу. Своей человеческой рукой. Не той, что можно было проткнуть через кожу лёгкое.

Помоги мне, — полушёпотом «мурлыкал» Вильям. — Пожалуйста.

  И она подошла.

  Сердце забилось с учащённым ритмом, когда спина почувствовала то, чего Вильям ждал. Кажется, он сам наступил в ловушку, которую готовил для подруги. В этих касаниях было столько доверия и сокровенности, что от них изменилось даже дыхание. Оно стало медленным, тяжёлым и глубоким. Вильям молчал, но можно было почувствовать, как ему жарко.

  Как он был возбуждён. Даже нарисованное на щеке розовое сердце расплывалось в контурах от горячего лица. Он не жалел ни о чём. Он желал продолжения.

  В его представлении наступил акт второй — внушение страсти.

  Вильям наклонил голову назад и сдул непослушную прядь чёлки со своего лица. Прямые чёрные волосы откинулись за уши, а макушка упёрлась Фейн в живот. Он хотел, чтобы она заглянула в глаза.

  Он хотел, чтобы она смотрела не отрываясь.

  Его правая рука поднялась вверх и наощупь нашла предплечье девушки. Пальцы лаская скользнули по мягкой коже, пока не нашли ладонь. И Вильям подтянул её руку к своему лицу, заключая игривый поцелуй на запястье. Толика поцелуя, толика касания языком. Мягкий укус за нежную кожу — чтобы Фейн подошла к нему ближе и подыграла. Было забавно впервые — внушить кому-то то, что чувствуешь сам.

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/72664.png

Ну же, танцор с огнём,

               потанцуй,

                     если не боишься обжечься.

Ментальное внушение

Вильям внушает половое влечение.

Отредактировано Вильям Блауз (2021-11-09 22:32:22)

+1

6

Нет, ну в самом деле! Не искал же он ее только для того, чтобы попросить помочь расстегнуть пуговицы! Фейн вздохнула, поведя правым плечом и отводя взгляд в сторону. Дело было не в смущении. За почти семь лет знакомства и тесного общения, они оказывали друг другу помощь и в более личных вещах просто потому, что больше не к кому было идти с такими просьбами.

Просто пуговицы были ее ахиллесовой пятой. Пуговицы, шнурки - все, что требовало непременного участия двух рук и мелкой моторики. Длина когтей мешала в некоторых действиях, а их острота - в других. Разумеется, в какой-то степени она приноровилась. Например, будучи правшой, научилась вполне разборчиво писать левой рукой. Так же левой она управлялась и с иголками. А когда дело доходило до стирки, она надевала на правую кисть толстую варежку, чтобы ненароком не порвать ткань. Но пуговицы... Пуговицы в свое время отняли у девушки немало нервов.

Но отказать она, конечно, не могла. Кто еще ему сейчас поможет? Да и Вильям, явно уверенный в ее безотказности, уже уселся на табурет, повернувшись к ней спиной. В этом был весь Блауз: самоуверенный, нахальный, рисковый. Полная противоположность Фейн - тихой девочке, вечно стесняющейся и покладистой. Но это ей в нем и нравилось. Она смотрела на парня и видела в нем того, у кого она хотела бы поучиться общению с людьми. Нет, она вовсе не его магические способности имела в виду, а то, как он себя вел.

Помоги мне. Пожалуйста, - его голос стал тише, глаза поглядывали умоляюще-хитро, а губы невинно улыбались. Словно она и вправду была его последней надеждой на то, чтобы не ложиться спать в костюме.

- Ох, ну.. хорошо, - усмехнулась Птичка, подходя ближе и берясь за верхнюю пуговицу. Она слишком хорошо знала этот его взгляд. Он всегда появлялся, когда Вилу что-то от нее было нужно. Слишком грубо для такого манипулятора, как он, и это всегда подкупало. Раз уж он опускается до такого приема, значит, просьба действительно важна. И, понимая это, девушка не могла ему отказать.

Маленькая мерзавка оказалась, как назло, еще и круглой и никак не хотела поддаваться пальцам. Фейни упрямо поджала губы и мотнула головой, убирая прядь волос, лезших на глаза. Ни черта еще не видно... В раздражении, Птичка протянула руку до светильника и переставила его ближе к ним. Теперь ее тень больше не падала на Вильяма, и дело пошло быстрее.

На отвороте костюма у самой шеи вылезла нитка. Иному человеку было бы на это сейчас плевать, слишком утомителен был день, да и ночь близилась, скоро все накроет Туманом, стоило поспешить. Но не Фейн. Ей было попросту жаль вот так оставлять красивый наряд, который, к тому же, все равно кому-то придется приводить в порядок. Так пусть уж лучше сейчас, сразу, когда она это заметила, чем потом судорожно рыться в разноцветной ткани, пытаясь вспомнить, где же это было.

Ножниц под рукой не было, но они и не требовались. Вытянула нитку вверх и коготочком указательного пальца провела у самого основания, коснувшись шеи обратной стороной ладони и костяшками. Затем привычным движением разгладила плечи костюма, словно он не был надет на человека, а висел на вешалке.

- Ну вот, готово, - оповестила она Вильяма.

Однако вместо того, чтобы подняться с табурета и отпустить ее переодеваться, Вил отклонился назад, ткнувшись головой ей в живот, и заглянул в глаза. Этот странный жест должен был удивить Фейн, ведь он никогда так раньше не делал. Возможно, у него просто было хорошее настроение, и хотелось немного подурачиться. Но она не успела об этом подумать, потому что неожиданно для самой себя ее вдруг накрыла невероятная нежность к парню. Она смотрела в его глаза и подмечала, до чего красиво его лицо. Правда, сейчас оно было разукрашено гримом, но она-то знала, что там, под нарисованным сердцем у самого глаза притаилась маленькая родинка. Подавшись какому-то внутреннему желанию, она провела большим пальцем по его скуле, стирая розовый цвет и с трепетом обнаруживая черную точку.

И зачем только она это сделала? Глупо как-то. Теперь перед Вильямом должно было стать неловко, но это чувство так и не появилось. Вместо него все больше разливалось желание еще раз прикоснуться к бледной щеке, погладить шею или даже растрепать волосы. Фейн как завороженная рассеянным взглядом наблюдала за тем, как его холодные пальцы коснулись ее предплечья, пробежались вниз и обхватили запястье. Никогда прежде такого не было. Он никогда так раньше не делал. А она.. от этого прикосновения по телу побежали приятные мурашки и внизу живота как-то сладко и тягуче засосало.

Боже правый, как же сильно она его сейчас хотела!

Всю жизнь они были друзьями. Поддерживали друг друга, играли, тренировались, хвастались успехами и делились проблемами, вместе ели, иногда даже вместе спали. Что Блауз, что Анселет были ей словно братья. Она никогда бы не подумала, что...

Он нежно поцеловал ее запястье, чуть прикусив кожу, и земля словно ушла у Фейн из-под ног. На несколько секунд весь мир перестал существовать, сосредоточившись вокруг одной маленькой гримерной.

Чтобы не наброситься на него прямо сейчас, Птичка прикрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. Голова приятно кружилась, будто бы она выпила бокал хорошего вина. Это пьянящее чувство придавало какой-то.. смелости, наверное. Шептало, что Вильям тоже этого хочет, и подталкивало сделать что-то безумное.

Она и раньше обращала внимание на мальчишек. Например, был у них в труппе некий Нейтан. Симпатичный парень их возраста. Фейн иногда провожала его взглядом дольше обычного, а порой представляла, что он зовет ее на свидание. Но он был из жителей Долины, и дела до Отмеченной ему явно никогда не было и не будет. Птичка это хорошо понимала и принимала порядок вещей таким, каков он есть.

Но, даже думая о Нейтане, они ни разу не испытывала таких чувств.

Некая догадка мелькнула в ее голове. Что если все это только чары, насланные Вильямом? Его талант был ей хорошо известен. Вот только... зачем ему это? В труппе полно привлекательных девушек... да и сам он ужасно красив. Ему даже не надо было ничего делать, стоило просто поманить пальцем. Да что труппа? Некоторые зрительницы по нескольку раз берут билеты на одно и то же представление, чтобы еще раз посмотреть на прелестного юношу, словно бы играющего с опасными хищниками за железной клетью.

Но все эти мысли как-то расплывались, размывались и исчезали в приглушенном свете фургончика. Оставалось только лицо Вила с родинкой у краешка глаза и невероятно манящими губами. К чертям приличия! К чертям сомнения! Они живут лишь один раз, и если она сейчас уйдет, то никогда в жизни себе этого не простит.

Осторожно выпутав руку из его пальцев, она отошла назад на несколько шагов и тоже повернулась к Вилу спиной.

- Тогда не сочти за труд, окажи ответную любезность, пожалуйста, - дрогнувшим от волнения голосом попросила она, поднимая руки к затылку и забирая вверх копну волос, в свете масляной лампы казавшихся темного медного цвета.

Огненное шоу на этот раз ставили в восточном стиле, и все девушки были одеты в соответствующие наряды: широкая этническая юбка со свободным краем, шелковый лиф, расшитый золотыми нитками и кристаллами, повязка из полупрозрачной ткани на нижнюю часть лица. Запястья, шею и бедра девушек украшали блестящие браслеты и нитки бусин, что в танце своим звоном должны были вторить музыке.

Повязку и украшения Фейн сняла сразу после выступления, аккуратно сложив в специальный мешочек, чтобы не потерялось, и благополучно забыла где-то закулисами. Сейчас же, приподняв волосы и повернувшись к Вильяму спиной, она просила его помочь расстегнуть единственную застежку на лифе, что плотно облегал ее тело и поддерживал грудь.

+1

7

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/87162.png
Она была так трогательна.

  Как нежный невинный цветок. Вильям не сводил взгляд, но в свете блёклой лампы возможно было различить лишь приглушённые очертания лица. Острый подбородок, аккуратный нос и рыжие пряди, ниспадающие на лоб. Вильяму удалось смутить Фейн, и это зрелище доставило ему удовольствие. Он любил, когда от его действий люди чувствовали себя неловко и оказывались в ловушке. Разум получал какое-то извращенное наслаждение от вида чужой растерянности. Люди предстояли в те моменты как чистые листы бумаги: обескураженные, нелепые и трепетные. Беззащитнее. Голые.

  Ему было так приятно ломать чужие планы. И так приятно вспомнить про стоящего за дверцей фургона Нейтана, которому только и оставалось: либо ждать развязки, либо уйти проигравшим.

  Вильям наслаждался.

  Наслаждался моментом, когда к его спине прикасались через тонкую тянущуюся ткань чёрного цвета. Через неё всё чувствовалось иначе: легче и приглушённее, и кожу приятно щекотало словно лёгким пёрышком. Вильяму нравилось ощущение пальцев около ворота костюма, что уже приноровились расстёгивать пуговицы без особых затруднений, но всё же задержались на его коже дольше обычного — словно подразнивали. Нравились эти мгновения наедине друг с другом в мелькающем свете лампы.

  Вильям всегда заводился с пол-оборота.

  А к руке, похожей на создание тёмных тварей из Тумана, он и вовсе обладал особенной слабостью. Вильям всегда с интересом рассматривал её и аккуратно трогал, будто это был тонкий фарфор. И даже умел различать, когда касалась правая ладонь Фейн и когда касалась левая. Острые коготки, как и потенциальная опасность, создавали ощущение, что ты играешь с огнём и ходишь по грани. А в отношении Фейн это было особенно проникновенно. И смешно — учитывая её робкий характер и девичью нерешительность.

  Кожа горела от жара. И любое прикосновение заводило сильнее с каждой секундой. Щёки становились красными: не от смущения, а от повышенной концентрации адреналина в крови, которая убеждала дойти до конца. Но едва ли под коротким фитильком лампы это можно было увидеть: Вильям Блауз вообще никогда не краснел. Но мечтательно закрыл глаза, когда почувствовал пальцы на своей щеке. Ласковое прикосновение, будто похвала за хорошее поведение.

  Так это было…забавно.

Спасибо за помощь.

  Он не хотел, чтобы Фейн их убирала.

  Розовое сердце с расплывчатыми очертаниями размазалось под скулой длинной бледной линией. Палец Фейн остался в краске, и его так хотелось нежно ткнуть носом  — но она убрала руку обратно быстрее, чем Вильям мог до неё дотянуться. Всё это не охлаждало пыл, а только раззадоривало сильнее.

  Возможно, сегодня ночью они оба обожгутся.

Конечно, помогу. Без вопросов.

  Вильям потянул за плечики верха, чтобы стянуть его со спины. Прохладный воздух в отсутствие сдавливающего костюма приятно охлаждал кожу и позволял дышать полной грудью. Манжеты сгруживались на запястьях, но Вильям не торопился раздеваться.

  Он хотел играть дальше. Видел флирт, которым манила его Фейн, и решил на него ответить. Око за око, зуб за зуб.

  Мучение за мучение.

  В восточном костюме с длинной летящей юбкой она была особенно очаровательна: костюмер вечно придумывал девушкам изящные и новые наряды, не зацикливаясь на одном и том же стиле. А в отношении Вильяма всё было скучно: всегда один и тот же крой и фасон, классический чёрный цвет и скудные украшения. Зато грим всегда самый безумный: от вампира до тыквы Джека.

  Но в девчонках было своё очарование. А Фейн была близка как никто другой.

  Фейн была ближе всех. Во всех смыслах этого слова.

  Вильям коснулся пальцами её плечей, спускаясь вдоль бретелей с застёжке на лифе. Медленно и тягуче, как будто он испытывал терпение и проверял на прочность, прощупывая личные границы. Он приблизился к ней до неприличия плотно: чтобы она могла чувствовать его горячее дыхание и кончик носа, который щекотнул ей затылок.

Пожалуйста.

  Застёжка расстегнулась одним быстрым движением пальцев, и девушку подтянули к себе. Это движение не было грубое, но было настойчивое и страстное. Вильям обнял Фейн двумя руками, уткнувшись носом ей в волосы. И слабо качнул: не то играя, не то вжимая в свою грудь ближе. От Фейн всегда приятно пахло: почти выветрившимися духами, потом и — едва уловимо — слабым запахом, который напоминал потухшие угольки.

  Они стояли у самой стенки фургона, в которую Фейн настойчиво вжали телом.

  Вильям умело играл музыку страсти: он мешал эмоции между собой. Внушал стыд, внушал смущение и после - подталкивал к решимости.

  «Отринь сомнения. Соверши ошибку».

  Если всё это было неправильно — она ведь должна это почувствовать? Играй трепыхания бабочки в паутине, чтобы она тебе поверила.

  И «бабочка» запутается ещё сильнее.

  Левая рука Вильяма легла Фейн на живот и перехватила тело девушки поперёк, прижимая её спину к собственной груди. А правая рука игралась. Скользила пальцами по расшитому золотом краю лифа, проникала под него на половину сантиметра — едва касаясь края груди девушки в самом низу. Дразняще, но не нагло.

  Или нагло — но медленными шагами.

  Вильям коснулся кончиком носа уха Фейн и наклонил к ней лицо. Он прекрасно знал, на что нужно давить, чтобы прогибать ещё сильнее:

Я никогда тебе не говорил, но ты такая красивая.

  Чтобы уничтожить решимость сопротивляться окончательно, нужно нанести болезненный удар.

  Словом.

  Делом.

  Поцелуем.

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/87162.png

Ментальная ловушка

Вильям использует внушение: стыд, страсть, решимость.

+1

8

За спиной раздался скрежет отодвигаемого табурета, когда Вильям поднимался с места. Что если все это было ошибкой? Просто показалось в свете нахлынувших чувств? Сейчас он обернется и увидит, какую непристойность она просит сделать в ответ на его ребячество. Как он тогда поступит?

— Конечно, помогу. Без вопросов.

Фейн закрыла глаза и попыталась успокоить бешено колотящееся сердце. Она так не нервничала, наверное, даже перед первым выступлением, когда ее поставили вместо одной артистки, что накануне стала плохо себя чувствовать. В ту ночь четырнадцатилетняя Фейни не сомкнула глаз. То и дело выбиралась из-под одеяла и повторяла цепочки движений, чтобы случайно чего-то не забыть.

Вильям подошел не сразу. Шуршала ткань, скрипели старые половицы под его весом. В этой тишине она даже слышала его дыхание. Возможно, это была сего лишь игра воображения, но ей почему-то казалось, что он улыбается.

Он шел к ней эти два шага бесконечно долго. Ее спина и шея успели замерзнуть от холодного вечернего воздуха, а в голове пронестись тысяча мыслей. Но все оборвалось с его первым прикосновением. По лопаткам будто пробежал легкий разряд молнии, и в первую секунду она не смогла удержать дрожь. Короткий пушок возле уха качнулся от его теплого дыхания. Он все-таки подошел. Не осмеял, не свел все в шутку, не стал строить непонимание. И теперь стоял позади нее так близко, что захватывало дух.

Это больше не было игрой. Они выросли, и их дружба стала отправной точкой для чего-то более прекрасного.

Замочек лифа был расстегнут, и Фейн это совершенно точно почувствовала, когда тяжесть чаш всецело легла на плечи.

— Пожалуйста.

И в ту же секунду ее пронзило чувство стыда. Что она делает? О чем вообще думает? Стоит полуголая перед своим лучшим другом и мечтает о том, чтобы он не делал шага назад. Как.. бессовестно кружится от его близости голова, как бесстыже дрожит ее тело, как совершенно неприлично она дышит. Ей страшно захотелось, чтобы все это оказалось лишь сном. Чтобы на самом деле Вильяма здесь не было. Потому что теперь она совершенно без понятия, как смотреть ему в глаза.

- Спасибо, - выдавила из себя, опуская руки и обнимая собственные плечи, прикрывая локтями сползающий верх костюма. Ее стыд было не передать словами. Одна из самых хорошо знакомых эмоций, Фейн часто ее испытывала. И потому сейчас это чувство буквально придавливало девушку с невероятной силой. Ее голова опустилась вниз, а плечи ссутулились, оголяя спину с выступающей лесенкой позвонков.

Окутывая волной теплоты, две руки опоясали ее талию и мягко привлекли к себе. А нос Вильяма зарылся в ее волосы. Он будто утешал, качая в объятиях. Он не ушел, он по-прежнему был с ней. И, словно ища этому подтверждение, ее левая ладонь спустилась чуть ниже, нашаривая его руку, переплетая пальцы и сжимая их. Таким образом она обнимала его в ответ. Оставаясь в его руках, Фейн чувствовала себя спокойно и защищенно. Она согрелась и, прижав свой висок к его щеке, на несколько волшебных секунд позволила себе раствориться в этой нежности.

Но спокойствие было нарушено. Щеки Фейн вмиг вспыхнули алым, едва она почувствовала поглаживания его горячей ладони. В этом движении определенно не было ничего приличного, и в сердце вновь стрелой вонзилось волнение.

- Вил, что ты... Мы не... - но договорить легкие ей не дали. Она едва не задохнулась от обрушившейся на нее горячей волны, затопившей ее с головы до пальчиков ног. Наполняемая воздухом, грудь судорожно поднялась, плечо дернулось, и с него слетела лямка. От таких непристойных, но невероятно интимных касаний ее кожа едва не вспыхнула огнем. Что он с ней делает? Как... как находит именно те струны, что подвязаны к самым нервам? Впрочем, он всегда умел это делать. Вот только Фейн не знала, что и при помощи рук тоже.

Кажется, она сходила с ума. Ей хотелось, чтобы он забрался выше. Хотелось, чтобы дотронулся до ее груди. Чтобы гладил ее кожу и прижимал к себе. Чтобы его нос снова уткнулся в ее волосы и, может даже, поцеловал шею. И никогда-никогда не отпускал.

— Я никогда тебе не говорил, но ты такая красивая.

Его шепот раздался прямо возле уха. Практически там, где она и хотела, чтобы оказалось его лицо. И от этого совпадения по телу вновь побежали мурашки. Так просто не бывает. Не с ней. Ей таких слов никогда не говорили. Разве что перед выступлениями, когда ребята хотели ее подбодрить.

Никто никогда не говорил ей этих слов ТАКИМ тоном.

Почему-то ей показалось это гораздо более волнующим, чем даже подушечка его большого пальца, задержавшаяся под расшитой тканью. Эти слова, его дыхание возле уха и даже вертикаль холодных пуговиц на рубашке, которую она ощущала между лопатками - все это невероятно возбуждало, напрочь стирая все границы и оставляя безумство биться в висках.

Этому разгорающемуся пламени необходим был выход. Просто невозможно было так долго сдерживать себя, сгорая изнутри от страсти. И в каком-то невероятном порыве, забыв стыд и сомнения, Фейн развернулась к Вильяму и, заключив его лицо в ладони, жадно поцеловала в губы. Оказывается, ей так давно хотелось это сделать! Привстав на цыпочки, чтобы их головы оказались на одной высоте, приподняв плечи и вся подавшись вперед, она будто боялась, что он сейчас отстранится, и она не успеет распробовать вкус его губ.

Это больше не было игрой. Разбуженный пожар разразился в ее груди и захлестнул Фейн с головой. Даже несмотря на то, что между их телами еще оставалась какая-то ткань, девушка была перед ним словно бы совсем нагая. Чистая, искренняя, страстная. Она поверила его словам, поверила его рукам, поверила своему сердцу, что жаждало любви. Она оставила все свои страхи и позволила себе открыться, быть настоящей, свободной, обжигающей.

Не прерывая долгого поцелуя, сначала одну руку оторвала его его щеки, затем другую. Вторая лямка была нетерпеливо стряхнута с плеча, ткань послушно съехала вниз по опущенным рукам, а затем лиф был бесцеремонно откинут прочь. Фейн обвила руками шею Вильяма и грудью прижалась к его груди. Теперь, по крайней мере, если ее сердце и выпрыгнет из грудной клетки, оно достанется тому, к кому так рвется.

+1

9

Пожар разгорался всё сильнее.
https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t526085.jpg
Это ощущение на кончиках пальцев

завораживало.

  Смятение, переходящее в решимость. Робкость, отринутая страстью. Кроется ли истина на сцене или проявляется, когда никто не видит, — было большой загадкой, в которую хотелось погрузиться с головой. Возможно, в сущности человека хранятся две личности: одна — для себя, вторая — для других. И обе правдивые, хотя и обе разные.

  Вильям Блауз не лгал только себе. Но его ни капли не смущало то, что всё, к чему он прикасался своей магией, и было ложью. Невозможно было различить, где заканчивалась провокация и начинались истинные чувства. Он мог ответить только за себя: ему до противного не хотелось  представлять Фейн с кем-то, кроме него. Эгоистичное чувство собственничества не могло допустить такого развития событий, даже если сие грозило счастьем для одного из них.

  Никогда. Ни за что.

  И Нейтан сам его подтолкнул перейти черту. Но совсем скоро он об этом пожалеет.

  Кожа у Фейн была прохладная от царившей за окном сырости и слегка подрагивала от волнения. Было приятно чувствовать, как внушение проникало в её сознание подобно идеально сыгранной мелодии: её тело и лицо откликались на каждый оттенок ментальной магии. Фейн распалялась с каждой секундой сильнее, и Вильям видел это по её решительным жестам: тому, как она резко обернулась, взяв в руки его лицо, и приникла к губам. Пальцы скользили по её рёбрам, доходя до талии, чтобы слабо пощекотать живот: не с мучением, а со смеющейся лаской — чтобы она рефлекторно вытянулась по струнке, вдохнув воздух. Сердце Фейн билось так быстро, что можно было почувствовать, едва коснувшись ямки под рёбрами, слабую пульсацию под ладонью. Ощутить, прижавшись телом к телу, что оно билось как у птицы: готово было выпрыгнуть из грудной клетки с минуты на минуту. Видя страсть другого человека, ты невольно разгораешься сам.

  А игры с перехватыванием инициативы и вовсе подкидывали дров в уже ярко полыхающее кострище.

  Вильям всё больше чувствовал, как теряет контроль над ситуацией, потому что терял самообладание сам. Фейн влияла на него не меньше, чем Вильям влиял на неё. Только в отличие от обманщика, она не прибегала для этого к запрещённым приёмам. Но Вильяму…было не стыдно. В это мгновение, в данный момент времени он получал удовольствие — это ли не не главное? Он даже позволил себе усмешку и спародировал фразу, которая трепыхалась из уст Фейн, когда она ещё пыталась сопротивляться.

Мы не..?

  Можно было почувствовать, как Вильям улыбался сквозь поцелуй и подвигался ближе — грудью к груди, плечами к плечам. Его руки скользнули к летящей юбке Фейн, чтобы нащупать аккуратный тонкий поясок из органзы и стянуть его с ремешков на талии. Так юбка всё равно будет держаться на бёдрах, но слабо: поддастся на любой лёгкий порыв вниз.

  И всё же он нужен был не для этого.

Послушаешь меня?

  Вильям разорвал поцелуй, прижав Фейн весом своего тела к стенке гримёрки-фургончика. Настолько близко, так тесно, как это только было возможно — их дыхания обжигали лица друг друга. Чтобы Фейн не могла уйти, коленка упёрлась ей между ног, блокируя любые движения. Так «жертва» осталась зажата между Вильямом и стенкой: их кожу разделяла лишь тонкая ткань задравшейся на бедре юбки и тканей тёмных брюк. Пальцы Вильяма с лёгкой лентой в правой руке коснулись лица Фейн, чтобы приподнять её за подбородок и заставить на себя посмотреть. В свете масляной лампы они, привыкшие к темноте, уже могли видеть друг друга чётко.

  И Фейн могла видеть острый взгляд глаз-клинков, которые стремились пронзить её насквозь — с привычным выражением властных и нетерпеливых нот, которые никогда не привыкли просить, а своё забирали силой. Вильям никогда не мог смотреть спокойно и легко: глаза выдавали истинную сущность того, кто всегда пытался продавливать. Но сегодня он был явно настроен проникновеннее, чем обычно.

  Что позволил себе раскрыть тайну. И показать слабость.

- Знаешь, я ничего не могу сделать, если человека не вижу.

  Вильям не любил говорить о ментальной магии много, уходил от ответов по поводу её использования и методов тренировок. Но сейчас - не врал.

  Со стороны это фраза могла показаться странной: Вильям прекрасно помнил про стоящего за дверьми Нейтана и был аккуратен в выражениях. Но был уверен, что Фейн поняла его слова правильно — как бы расплывчато и туманно они ни звучали. Репутация Вильяма, особенно среди друзей, давала повод подозревать его в любой гадости, но в отношении обмана Блауз всегда стремился идти до конца.

  Скажи правду три раза. На четвёртый - твоему обману поверят.

  Именно эту правду он порцией отдал Фейн: ментальная магия работает лишь тогда, когда ты смотришь на человека или наблюдаешь его в пределах видимости. Но вслепую - он едва ли может навредить и повлиять.

  Даже пытаться бы не стоило.

- Ты мне веришь? Если нет, то…

  Длинные пальцы кокетливо покрутили около лица Фейн её тканевым ремешком, который можно было использовать в качестве повязки на глаза. Вильям нагло манипулировал и продавливал Фейн на доверие, будучи уверен, что она уже поймана на крючок.

- Если хочешь, можешь попробовать.

  Истинные звери всегда беспощадны в своём обмане.

  Настоящие артисты играют свою роль до последнего.

Ментальное влияние

Страсть

+1

10

Что может сравниться по силе эмоций с выступлением на сцене? Когда все взгляды прикованы только к тебе, все внимание лишь человеку в свете ярких факелов. Будь то танец, ходьба по канату или дрессировка опасных животных. Сердце на мгновение замирает и тут же начинает бить сильнее, едва ты выныриваешь из-под тяжелой портьеры навстречу овациям и приветственному свисту. Эта грация синхронных движений, красота нарядов и, конечно, волшебство музыки. И все это она дополняет своей магией, изящно вписывая огненный рисунок в представление. Каждый жест, каждое всполох, сила и оттенок пламени - все было выверено до мелочей. Это было настоящее искусство, и маленькая девочки внутри Отмеченной пищала от восторга при мысли, что она ко всему этому причастна.

Только в эти минуты Птичка понимала, зачем живет. Ради чего изнурительные тренировки, вся эта ругань хозяина цирка и исколотые в кровь пальцы, шьющие до поздней ночи костюм.

Но Блауз перевернул все вверх ногами.

Фейн до сей поры и не подозревала, какой огонь может вспыхнуть внутри нее. Своей близостью он пробудил в ней это пламя, и теперь оно требовало выхода. Желание поднималось снизу живота и вырывалось прерывистым дыханием из приоткрытых губ.

Оказывается, ей не обязательно была нужна сцена, чтобы почувствовать эту жизнь.
Ей просто был нужен Вильям.

- Мы не? - выдохнула она, с сожалением отпуская его губы и даже не сразу соображая, о чем он говорит. Но он шутил. Подтрунивал над ее смятением. И в иной раз это бы смутило ее, заставило остановиться, возможно даже ранило. Но не сейчас. Ее пламя разгоралось, и такой мелочи было его не потушить. - Ты "не". Невозможный, - прошептала, касаясь пальцами его кожи на затылке и слегка поглаживая ямочку.

Его пальцы, поднявшиеся к ее ребрам, заставили улыбнуться и поспешно отпрянуть. Но лишь для того, чтобы упереться лопатками в теплое дерево нагретого за день фургончика. Он прижал ее к стене, и они словно оказались отрезаны от всего мира. Отбрасываемая тень легла на ее лицо, плечи, волосы, грудь. Накрыла ее руки и бедра, утопила в темноте ноги. Его тело было так близко, что даже сквозь ткань рубашки она чувствовала его тепло. А еще она почувствовала его колено между ног.

Уперевшись ладонями в доски и глубоко дыша, под воздействием пальцев, держащих ее подбородок, она смотрела Вильяму в глаза. Внимательные, требовательные и чуточку надменные, глядящие с превосходством. Она знала этот взгляд. Знала, как и многие другие. Все это словно защитная маска, намертво приклеенная многолетней привычкой. Она знала это и поэтому смотрела гораздо глубже, заглядывая туда, где скрывался настоящий Вил. В темноте его глаза ловили слабый отблеск масляной лампы, и были видны только очертания знакомого лица, но Фейн словно видела это лицо впервые и все не могла насмотреться. Происходила какая-то непонятная ей магия, и Птичка хотела насладиться ею, впитать, почувствовать кожей, распробовать на языке. Чтобы пропитаться ею, словно после выступления, и еще долгое время суметь ловить эти воспоминания за хвост и прятаться в них в особенно паршивые дни.

— Послушаешь меня?

Как-то неуместно серьезно, учитывая, чем они тут занимались. В его руках показался ее пояс. Как? Когда он успел его снять?

- Знаешь, я ничего не могу сделать, если человека не вижу.

Она моргнула, соображая, о том ли он сказал, о чем она подумала. Это давалось непросто, потому что все, о чем она могла думать, о чем хотела, это вновь слиться с его губами. Обнять. Прижать к себе. Почувствовать, что он желает ее так же, как она его. Сейчас это было важнее всего на свете.

Но он не двигался с места, внимательно глядя на нее, и она не решалась протянуть рук. Так и стояла, глядя на него снизу вверх и боясь пошевелиться. Что он такое говорит? А главное, зачем? Эта откровенность обескураживала. Он считает, будто она решила, что это он насылает на нее свои чары, соблазняя?

Какая длинная и запутанная мысль. А главное, глупая. Но, кажется, Вильям так не считал. Он приподнял на указательном пальце ее ремешок. Ткань, которой можно было бы завязать ему глаза. От этого предложения Фейн бросило в жар. Но не потому, что его предположение вызвало такие чувства. А потому что она представила Вильяма с завязанными глазами, оставшегося сейчас в ее власти. Такого.. беспомощного, беззащитного. Что сослепу искал бы губами ее ладонь, и каждое ее прикосновение отзывалось не только лаской, но и неожиданностью. Разгоряченная мысль скакнула дальше, представив, что кроме глаз ему можно было бы связать еще и руки.

С трудом отвлекшись от промелькнувших в голове образов, Фейн сфокусировала на нем взгляд и, словно во сне, медленно вытянула ремень из его пальцев. Жесткая прозрачная ткань тихо зашуршала, горяча прикасающуюся к ней кожу. Собиралась ли она осуществить задуманное? Вряд ли. У нее бы попросту не хватило на это духу. Но Блауз ждал, и она должна была ему что-то ответить. Вот только как разобраться в собственных чувствах, если все они жаждут одного?

- Вил, - тихо и осторожно начала она. - Ты.. я не верю, что ты бы так поступил, - она сглотнула, опустив глаза к ремешку, складки которого начала перебирать. - Но... даже если... Даже если это так, мне нет разницы. Ты мой лучший друг, и я люблю тебя. И я рада, что.. мм.. создалась такая ситуация, что... - слова давались ужасно трудно. Было сложно выразить мысль, вертевшуюся в голове, потому что кроме отвлекающего колена между ее ног примешивался страх быть неправильно понятой. - Так или иначе, я рада, что ты сейчас здесь со мной. И все, что сейчас происходит... я бы хотела, чтобы это произошло именно с тобой, и ни с кем иным.

Это была чистая правда. Она стала таковой несколько минут назад во время поцелуя. Вильям показал ей, что она для него не только друг, что ему нужно больше. Сказал, что считает ее красивой. Но слова могут оказаться пустыми, а поступки - никогда. И его интерес, его желание казались Птичке самым честным, самыми искренним комплиментом.

Никто никогда не считал ее настолько красивой, чтобы желать.

Именно от этого в ее груди растекалось жидкое пламя, а в животе будто цепляло мягким крюком. Не в животе. Ниже. И поэтому было неважно, вызвана ли ее страсть его прикосновениями или чарами. Он сделал ей комплимент, который перевернул ее мир, и у Фейн словно открылись глаза. Вильям тоже безумно ей нравился.

Измятая органза бесшумно упала на пол. Их уединение нарушал лишь завывающий на улице ветер да тихий скрип покачивающейся от его порывов дверцы фургончика. Едва сдерживая себя, Фейн положила руки Вильяму на грудь и расстегнула пару верхних пуговиц рубашки. Левая рука мягко скользнула за отворот, ощущая под пальцами горячую кожу и удары сердца. Ей бы хотелось, чтобы ее чувства были взаимны, но спросить об этом решиться не могла. Проще было выйти на арену голой. Его ответ мог разрушить эту магию и, казалось, не только этот вечер, но и вообще все.

Но все же, чтобы поставить точку в затронутой им теме, чтобы самой потом никогда не сомневаться и не мучиться вопросом, она оторвала взгляд от открывшейся ей ключичной ямки и подняла его к лицу Вильяма. Подбородок приподнят, плечи опущены. Ей даже не хочется прикрыть наготу, она и так как на ладони.

- Мне достаточно твоего честного слова.

+1

11

Он не этого добивался.
https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t846114.jpg

Не сейчас. Не сегодня. Не тогда, когда он смирился с тем, что все попытки показать Фейн свою симпатию не принесли плодов.

Она ничего не видела.

  Ни того, как он старался посещать все её репетиции, чтобы оказать поддержку и похлопать с первого зрительского ряда. Бросить одинокий цветок, присвистнуть или махнуть рукой с широкой улыбкой во всё лицо. Обыкновенно Вильям сидел на репетициях рядом с сёстрами и подругами остальных танцовщиц, но вёл себя активнее и шумнее всех, и иное бросалось в глаза. Блауз всегда был пылкий и громкий. Но рядом с Фейн особенно.

  Она не замечала. Ничего. Ни того, как он переживательно переступал с ноги на ногу во время выступлений: тревожился за Фейн вместо неё самой. И привставал на цыпочки в особенно сложных моментах танца, когда Фейн играла с огнём на опасно близком расстоянии к зрителям. У него захватывало дух и стеклянел взгляд. А дыхание замирало где-то в глубине груди, пока сердце бешено выколачивало пульс по грудной клетке. Вильям злился, когда другие танцовщицы загораживали для обзора тонкую фигуру с высоким рыжим хвостом или сложной яркой причёской. Его взгляд искал Фейн постоянно. И находил.

  Вильям был влюблён по уши. Это даже нельзя было назвать симпатией — настоящие крепкие чувства. Осознанные, переваренные разумом и оставленные подыхать, как звери, на которых не поднималась рука добить. Умрут сами. Когда-нибудь. Десяток цирковых девушек рано или поздно вытравили бы из головы болезненный для сердца образ. Для подыхания любви нужны только время и совсем малость — усилий.

  Это чувства, скрываемые внутри, были совершенно понятны для других вовне. Интересно, кто-нибудь однажды тыкнул Фейн пальцем в Вильяма с вопросом:

Слушай, он ведь по тебе сохнет. Неужели ты не замечаешь?

  Потому что замечали все. А она нет.

  И даже Вильяму было за себя обидно. Он пытался показать не словом, а делом. Но выдавить из себя: «Я тебя люблю, ты мне нравишься» — почему-то было выше его сил. Слова застревали в горле, слова мешали говорить. Они казались лишними, неуместными, глупыми и…были совершенно некстати. Фейни никогда его не любила. Вильяму даже не нужно было об этом спрашивать. Ему и не хотелось удостовериться в отказе больше, чем он то видел своими глазами.

  Он был в этом уверен. И чем сильнее внушал Фейн радушие, дружелюбие, симпатию и счастье, тем отчетливее понимал, что всё это напускное. И пусть с годами магии для поддержки огня дружбы требовалось в разы меньше, Вильям осознавал порочность своих действий. Как и то, что Фейн не осознавала, где заканчивалась правда и начиналось насилие над разумом.

  И тем больнее резанули слух её осторожные слова во время их внезапной встречи внутри маленького фургончика. У Вильяма даже перекосило лицо: казалось, будто в этот момент ему дали по щеке мокрой тряпкой. Или сказали что-то обидное настолько, отчего даже плечо предательски дёрнулось.

  Он так часто врал. И так часто ждал ложь из уст других.

  Что словам Фейн он попросту не поверил. Она была под силой его внушения, а значит, говорила то, что чувствовала. Только ничего из этого не было правдой.

  Он сам угодил в ловушку, которую рыл другому человеку.

  Она сказала, что его любит.

  Вильяму…было больно. Несмотря на то, что он смог внушить себе разумом, что с годами стал к Фейн холоднее и его чувства заметно поутихли, его будто кольнули длинной тупой иголкой в горло. Росток прошлого не давал покоя и царапал сердце едва заметными шипами. Любовь не терпела, когда от неё отказывались. Она обязательно наказывала своих изменников испытанием сильных удушающих мук.

  Зубы сжались до скрежета в челюстях. И Вильям подался вперёд, чтобы положить голову на плечо Фейн для того, чтобы отвести взгляд — предательски разочарованный.

В себе.

  На полу, скукоженный фрактурой ткани, лежал тонкий тканевый поясок. Выкинутый, как напрасный и ненужный предмет, он напоминал Вильяму себя. Он слишком часто чувствовал себя бесполезным вне цирка и немощным — в отношении талантов. И не владей он ментальной магией, его ждала бы подобная участь.

  Выкинутого на пол пояска.

  Только это лицо он Фейн показывать не желал. Вместо этого правая ладонь нащупала около лица девушки прядь рыжих выбившихся волос, с которой так хотелось поиграться пальцами. Накрутить на указательный, едва ощутимо оттянуть вниз. И ненастойчиво подвинуть лицо Фейн к своему.

  В котором после секунд слабости уже воцарились прежние дьявольские огоньки, которые любили топить в себе грешников. Фейн была права: это была маска. Но вросла она в лицо как вторая кожа.

Так тебе всё равно или нужно моё честное слово?

  На этот риторический вопрос, разумеется, не требовал ответа. Вместо этого Фейн ближе привлекли к себе за подбородок, заключая на губах новый поцелуй. Пламенный, страстный, жаркий. Ментальная магия была откинута прочь, ведь иногда даже настоящему лжецу хотелось почувствовать около себя что-то…

настоящее.

  Вильям закрыл глаза от удовольствия и окунулся в новые чувства с головой. Он отринул разумом всё, что могло цариться в голове Фейн и захотел на секунду стать эгоистом: чувствовать самому. Получить наслаждение. Утопиться в удовольствии. И плевать — что подумает об этом человек напротив, когда «придёт в себя». Пожалеет или нет, смутится или будет вспоминать как яркий красивый сон — сейчас это не имело никакого значения.

  И так поспешно на пол к откинутому в сторону лифу костюма и тонкому пояску была отброшена лишняя одежда: юбка и брюки с рубашкой. И их тела слились воедино.

  Подхватываемая руками за бедра, прижатая спиной к деревянной стенке фургончика, Фейн выглядела необъяснимо прекраснее, чем обычно.

  Такой безоружной.

  Такой слабой.

  Ни капли не магом, который мог сжечь другого человека за долю секунды. И Вильям наслаждался этим зрелищем, с каждой секундой

           становясь с ней всё ближе.

  Прикасаясь губами к губами, водя носом по щеке забавные узоры, Вильям улыбался, чтобы и Фейн ему улыбнулась. Он не поверил в её слова о любви, но ему хотелось,

чтобы она их повторила.

+3

12

Love In The Dark

Все это время она глядела в его глаза и, хоть и в полутьме, но видела очертание лица, которое знала наизусть. И от ее взгляда не укрылись дрогнувшая линия скул от сведенных зубов. Она опешила. Остановилась. Замерла. Он злился? Но за что? Неужели она сказала что-то не то? Вот только все это произошло слишком быстро, чтобы что-то разобрать и дать себе хоть какое-то объяснение. По обыкновению скрывая свои чувства, он спрятался в ее волосах, прижавшись крепче. Но эти объятия нисколько не раздразнили в Птичке страсти. Наоборот, ее будто отпустило.

Он разозлился после ее слов, а теперь прячет лицо. Она знала, что через десяток секунд он возьмет себя в руки и вновь, как ни в чем не бывало, посмотрит на нее тем взглядом, который хочет, чтобы она видела. Но семь лет бок о бок с человеком, читающим чужие эмоции не прошли даром. Фейн тоже кое-чему научилась, и теперь она это видела.

Видела, что Вил ей не доверял.

Он не был с ней откровенен. Не дал прямой ответ на ее последний вопрос, а теперь выбирает маску, в которую стоит облачиться. Это было неправильно. Все не так. Горький привкус сладкой конфеты.

Сглатывая подступивший к горлу комок обиды, Фейн подняла руку и погладила мягкие черные волосы. Что с ним происходит? Почему он не может ей рассказать? Неужели за годы дружбы, такой искренней и преданной она не заслужила его доверия? Он всегда был скрытным, но.. неужели он до сих пор не научился доверять? Даже сейчас не мог? Он ведь присутствовал на всех ее репетициях. Первым бежал с салфетками и водой, если она расшибалась. Выступления всегда смотрел. И она всегда думала о нем. Заботилась, чтобы вовремя поел. Штопала одежду. Даже к тиграм этим ужасно страшным ради него в клетку вошла.

Но он ей не доверял. И это осознание больно хлестало сердце.

Ведь там, где нет доверия, не может быть и любви.

Он отстранился от плеча и посмотрел на нее. Это вновь был прежний Вильям, надменно улыбающийся, будто бы что-то задумавший, взявший себя в руки. Он был прекрасен. Эта маска, отрепетированная за много лет, выверенная, словно поставленный для номера танец, она была идеальна и идеально подходила моменту. От него было бы просто не оторвать взгляд. Но теперь Фейн не могла на него смотреть. Слишком бросались в глаза лицемерие и фальш. В любое другое время это было простительно. Но не с ней. Бога ради, не сейчас!

В уголках глаз появилась влага. Фейн отвернулась, чтобы не видеть этих губ, чтобы он не дразнил ее мнимой искренностью. Но ее голова была повернута обратно, и, не дав ей что либо сделать или сказать, он просто накрыл ее своим поцелуем.

В ту секунду это было неуместно. В ее груди поселилось непонимание, горечь, обида. Нужно было спросить, во всем непременно разобраться. Возможно, если поговорить, он поймет, что ему нечего опасаться. Что можно быть с ней открытым. Хотя бы.. в такие моменты. Фейн даже открыла рот, чтобы возразить, но словам не дали слететь с кончика языка.

Он впервые поцеловал ее. Проявил свое желание, обрушив на нее свою страсть и пылкость. За поцелуем она потеряла из виду его лицо, краски смазались, остались только тактильное восприятие и внутренняя буря в душе. И вот тогда она ощутила его искренность. Словно, убрав детальку мозаики, не подходящую по форме к общему рисунку, стали четче видны контуры, яснее мотивы. Что бы Вильям не чувствовал по отношению слов, которые она сказала, зачем бы не скрывал это, больше он не таился. Этот искренний порыв, эта страсть она просто сбивала с ног, затапливала и обезоруживала. За одну ложь, он подарил ей одну правду.

И птичка была поймана.

Она чувствовала его пальцы на своих бедрах, торопливо срывающих юбку. Ощущала его нетерпение, когда он стряхивал с плеч рубашку. Помогала избавиться от брюк. Он снова манипулировал ее чувствами, прикасаясь горячим телом, вжимая ее в стену, коленом вновь раздвигая ноги и приподнимая ее над полом. Заставляя раствориться в горячих напористых прикосновениях, в жарком дыхании и поцелуях. Заставляя поверить в то, что сейчас между ними нет фальши.

В ее груди вновь вспыхнуло едва угасшее пламя, и она улыбнулась в ответ на его улыбку. Но сейчас Фейн чувствовала, что может это контролировать. Она могла обуздать его в любую секунду, прервать череду поцелуев и объятий, отпустить бледные плечи и перестать сжимать ноги на узких бедрах. Но все это зашло слишком далеко. И не взирая на доводы разума, звучавшие в голове все тише, ей просто не хотелось ничего останавливать.

И в то время, как мысли стихали, отходили на второй план и окончательно растворялись, на смену им все ярче приходили эмоции. Колкое чувство в груди, электрическими разрядами расходившееся по всему тело до кончиков пальцев. Волнительные вдохи и искусанные губы. Его выдох и дернувшийся кадык, когда он делает глотательное движение. Острая линия скулы и аккуратная раковина уха. И маленькая черная точка возле самого глаза. Она не могла удержаться, чтобы не поцеловать ее, нежно прикоснувшись губами. Это была, несомненно, глупость, но Фейн почему-то нравилась мысль, что до нее эту родинку еще никто не целовал.

Она впутала бордовые пальцы в его волосы, чуть отклоняя голову назад, и осыпала короткими, но жаркими поцелуями его шею. И чем дальше она во все это погружалась, чем глубже уходила с головой с соблазнительное чувство страсти, тем назойливее где-то на самом краю мозга пульсировало маленькое неприятное чувство. Чувство, сложенное из его недоверия. Чувство, возникшее из-за его фальши. Тонкая иголочка страха, почти неощутимая, легко перебиваемая, но так полностью и не заглушенная сверлила нерв, ведший к сердцу.

И, поддавшись в какой-то момент этому страху, Фейн добралась до уха Вильяма и тихо попросила.

- Только не бросай меня, пожалуйста.

Ее пальцы судорожно скрежетнули по его спине, словно стыдясь собственных слов. Фраза могла быть понята двояко, но вряд ли в этой ситуации они относились к ее положению в его руках. Даже находясь в интимной близости, растворяясь в "здесь и сейчас", Птичка не могла не думать о завтрашнем дне. И без Вильяма он казался ей очень холодным и пугал своим одиночеством. Настолько, что даже арена цирка не могла бы осветить его своими огнями.

+3


Вы здесь » Готика » Гробница » Грань дружбы