Совет: мойте руки перед едой. и лучше всего после того как оглушите её.

Говорят, что в глубине топей стоит дом и в нём живёт сорок одна кошка. Не стоит туда заходить, иначе хозяйка разозлится.

Отправляясь в путешествие, озаботьтесь наличием дров. Только пламя спасёт вас от тумана. Но не от его порождений.

В городе-над-озером, утёсе, живёт нечто. Оно выходит по ночам и что-то ищет. Уж не знаем, что именно ищет, но утром находят новый труп.

тёмная сказка ▪ эпизоды ▪ арты ▪ 18+
Здравствуй, странник. Ты прибыл в забытый мир, полный загадок и тайн. Главнейшей же из них, а также самой опасной, являются Туманы, окружающие нашу Долину, спускающийся с гор каждую ночь и убивающий всё живое на своём пути. Истории, что мы предложим тебе, смогут развеять мглу неизвестности. А что ты предложишь нам?

Готика

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Готика » Некрополь » Грань дружбы


Грань дружбы

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

https://i.pinimg.com/originals/a6/cf/ed/a6cfeda60ca264272c6ed85b0b60a7a3.jpg
[72 год, 3-тье Месяца Домашнего Тепла]
[Бродячий цирк Барнума]
Вильям Блауз, Фейн

Давно похороненное воспоминание об однажды вспыхнувшем пожаре и его последствиях.

Отредактировано Фейн (2021-11-07 19:40:49)

+3

2

Десять метров ввысь. Аж дух захватывает, когда запрокидываешь голову вверх и видишь под самым куполом куколку-кантоходца с длинным шестом в руках для балансировки. И взгляды десятков пар глаз устремлены только на нее. Зрительские сердца замирают с каждым ее шажком, опасаясь, как бы она не оступилась. И по шатру пролетает замирающий вздох, когда ее ножка вдруг покачнется, а тело в узком купальнике опасно зашатается на тонком канате.

Но на самом деле волноваться не о чем. Девушка не раз репетировала этот трюк, и каждый раз именно в этом месте треплет нервы доверчивому зрителю. И каждый раз она успешно находит едва было не потерянное равновесие и с легкостью добегает до конца своей опасной дорожки.
Гром аплодисментов, одобрительный свист, кто-то кидает на арену цветы. Их головы подняты вверх. Все они смотрят, как девушка раскланивается на полуметровой площадочке и начинает проворно спускаться вниз – еще один будто бы незапланированный подарок зрителю – прекрасный ракурс на обтянутые блестящими колготками ягодицы. Овации становятся сильнее, и Барнум понимающе усмехается в усы. Это была его идея.

Среди шквала оваций, конечно, никто не слышит еще пары рук, аплодирующих отважной гимнастке. Юная девушка с длинными, по пояс, огненного цвета волосами застенчиво стоит в стороне за кулисами и буквально через щель во все глаза смотрит трюк, который видела сотню раз на выступлениях и миллион – во время тренировок. И каждый раз ее сердце подпрыгивает в ужасе от того, что в этот раз шутка может оказаться ужасной правдой, и артистка действительно оступается.

Ее правая рука спрятана в длинную, выше локтя, белую перчатку, но даже у той не хватает длины, чтобы скрыть бордового цвета кожу с алыми прожилками, расползающуюся по всей дельтовидной мышце и даже дотягивающей до правой ключицы. Эта рука – хлеще метки на второй руке. Словно на выставке уродов она приковывает к себе взгляды, осуждающие и хлесткие. Будто Фейн могла выбирать. Будто она была в силах что-то изменить. Из-за этой руки она страшно стеснялась своей внешности и старалась никому лишний раз не попадаться на глаза. Обходясь обществом двух лучших друзей - Вильяма Блауза и Эмелина Анселета.

Сегодня Фейни уже выступала. Полчаса назад она выскочила на сцену в красивом летящем платье вместе с еще четырьмя девушками. Все они двигались в разученном танце, четко выверенные движения, грациозные линии, улыбки. А потом Птичка объяла арену пламенем, закружив разноцветные искры. И хоть ведущей в танце была не она, но в те мгновения Фейн чувствовала, будто ей приделали крылья. Она летала по сцене вместе с огненными голубями, танцевала вокруг пламенных цветов и закончила чудесным фейерверком под гром рукоплесканий.

После выступлений надлежало непременно отправляться в гримерку, переодеться и оставить костюм на хранение, чтобы с ними ничего не случилось. Но Фейн не могла уйти сразу, по-прежнему оставаясь где-то неподалеку, чтобы наслаждаться отголосками этого волшебства, словно бутон тюльпана, поворачивающий головку вслед уходящему солнцу.

Она посмотрела номер канатоходки, и только потом выпорхнула из шатра и неспешно побрела вдоль ряда повозок, под вдохновением от увиденного мурча себе под нос какую-то волшебную мелодию. С пальцев ее рук срывались сверкающие искры и, немного покружившись, бесследно исчезали в траве. Все артистки, выступавшие вместе с ней, уже переоделись, и когда Фейни забралась по ступенькам в качнувшуюся крытую повозку-гримерную, там никого не было.

Вот она выставила вверх указательный и средний пальцы правой руки, и они послушно вспыхнули, освещая для нее просторный коридор, по обеим сторонам которого на длинных перекладинах висели костюмы других циркачей. Те, что следовало подшить – располагались ближе к выходу. Те, что требовали стирки – кидали в большой мешок. Все это огненноволосая девушка знала лишь потому, что сама часто этим занималась. Приводить в порядок сценические костюмы – была одна из ее обязанностей, лишь недавно переданная другому человеку, потому что Фейн сама стала принимать участие в номерах.

Где-то там, в самом конце повозки лежала ее повседневная одежда. Сейчас она переоденется и снова станет самой собой – Отмеченной чужачкой с уродливой рукой. Это ничего. Это нормально. Она давно к этому привыкла. Вот только ей очень хотелось еще хотя бы на минуту растянуть угасающие нити того ослепительного волшебства, еще чуть-чуть побыть артисткой в красивом платье. И потому пробиралась она к своим вещам совершенно не спеша.

Отредактировано Фейн (2021-11-09 10:18:35)

+2

3

Где заканчивается ложь и начинается искренность?
https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/30822.png
https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t519304.jpg
Ты был сегодня звездой. Молодец, мальчик, — Вильям протянул ладонь к морде большого одноглазого зверя в клетке.

  Тигр устало сощурился и утробно фыркнул, когда обернулся на знакомый голос дрессировщика. Он подставил нос под ласковую руку и лизнул пальцы шершавым языком: они всё ещё пахли мясом, а ещё приятно чесали короткими ногтями переносицу — там, куда зверь не мог дотянуться. Воздух пронзило громкое кошачье урчание — и с этих нот в душу Вильяма проникло ощущение настоящего счастья. Как лёгкая прозрачная вуаль, в которую так приятно запутать руки и утонуть в прохладной ткани.

  Тигр явно пытался заслужить второй ужин вне расписания своим послушанием во время выступления и нежностью — после. И вполне успешно: свободная от ласк рука дрессировщика потянулась в карман, где в плотную ткань холщовки был завернут последний маленький кусок мяса. Зверь без промедления слизнул её длинным языком, и, был бы он человеком, можно было бы усмотреть, как он победно улыбался от удовольствия. Джокер был настоящей звездой цирка и заслужил чуть больше, чем остальные.

  Вильям внушил тигру нежность и признание — сложные чувства для большой кошки, которые нужно было не единожды подкреплять угощениями, лаской и вниманием. Уже как два года хищник, что перегрыз глотку предыдущему укротителю, был у нынешнего дрессировщика любимцем. Мягким, податливым и «лучшим из лучших» — Вильям всегда выделял его из десятка больших кошек цирка.

  Он был ему благодарен. За то, что когда погасла одна звезда — зажглась новая. И этой звездой стал шестнадцатилетний мальчишка-помощник. Слабый и бесполезный.

  И Вильям мысленно постоянно возвращался туда, откуда всё началось. Тигра, наречённого Джокером, боялись: слишком ярко помнили бездыханное тело Оливера Ланселя, который тренировал его ещё семь лет назад. Вильям и сам возрождал в памяти окровавленную полосатую морду и предупреждающую позу тигра, сигнализирующую о том, чтобы к «добыче» не приближались — в самом углу арены недалеко от выхода. Эту правду знал каждый: дрессировщики диких кошек заканчивали одинаково. В какой-то момент в старой дружбе что-то шло не так, и вот вместо вожака ты становился обедом.

  Оливеру Ланселю перекусили шею. И его статная фигура с узкими плечами бездыханно лежала на арене цирка, пока тигр расправлялся с кишками и придерживал большой лапой бедро жертвы, когда откусывал от тела большие влажные куски. Уши помнили звук рвущихся штанов и ломающихся костей. Тогда вся арена источала запах крови.

Джокер самый лучший, — трогательно щебетал Вильям, опуская руки и точно зная:

он убьёт его, если тот когда-нибудь посмеет увидеть в нём ужин.

  А пока их отношения искренне походили на идеальные: насколько это было возможно между кроликом и удавом. С искренней, а не показной нежностью друг к другу — и в этот момент кто-то умудрился им помешать.

Эй, Блауз! У меня вопрос. Удели минутку.

  Чужой голос в музыке кошачьего урчания звучал как скрежет по стеклу — резко, неприятно и отрезвляюще. Это заставило отвернуться от клетки в сторону высокой фигуры гимнаста. Вильям мог бы даже поморщиться, но он уже двадцать лет играл роль радушного и дружелюбного парня. Он всегда улыбался людям. Он всегда их обманывал.

Конечно. Спрашивай.

  Взгляд сам собою нашёл приближающегося русого юношу с ссадиной на носу и опущенными уголками серо-зелёных глаз. Он был выше Вильяма на целую голову, и приходилось приподнимать подборок вверх, чтобы поравняться взглядами. Они никогда особо тепло не общались, но друг друга, разумеется, знали. Нейтан был хорошим парнем: приятным, старательным и добрым. Не лидер, не душа компании — а просто человек. Такой же как все.

Твоя подруга Фейни… я хочу ей признаться. Она давно мне нравится, но я не знаю, как к ней подступиться, ведь она всегда крутится вместе с вами. Ты её друг, ты лучше знаешь. Подскажи, как к ней подойти?

  И в этот момент Вильям почувствовал, что его спрашивают, как украсть то, что принадлежало ему. Он даже опешил от такой наглости: сделал шаг назад и скрестил на груди руки, будто пытался уйти от этого разговора. И выглядел в этом жесте, видать, забавно. Его собеседник усмехнулся. Не то от резко перемены в лице, не то от факта, что угрюмое выражение проявилось аккурат под несмытым гримом — большим розовым сердцем на правой щеке. Вильям даже не удосужился умыться после выступления, как и снять  сценический костюм с кристаллами на плече.

  А этот вопрос будто задали с издёвкой. С издёвкой Вильям и ответил:

Никак. Она меня любит.

Тебя?! — не удержался от смеха Нейтан.

И Вильям до скрежета сжал челюсти, чтобы ему не врезать.

Извини, но это смешно. Все знают, как ты ходил за ней хвостом и невнятно мямлил какую-то ерунду. Нет, не подумай! Я не хочу тебя обидеть, просто ты и Фейни…вы совершенно разные. Всё это гупо вышло. Извини.

Нейтан понял, что ляпнул лишнего.

Вильям понял, что, в сущности, он не сказал ничего, кроме правды.

Он с пятнадцати лет был влюблён в рыжеволосую девчонку, играющую с огнём. Но Фейн его в упор не замечала. Или делала вид, что больше походило на правду, чтобы не обидеть друга отказом. Хорошие отношения легко разломать слишком откровенным словом, и Вильям это понимал. Но в тот момент к нему пришло осознание, что, в сущности, он мог сделать для победы чуть больше, чем обычные люди.

На его губах проявилась ядовитая улыбка.

Знаешь, ты прав, Нейт. Я тоже ей не признался. Скажем ей об этом сейчас? И ты сам всё увидишь. Я думаю, Фейн сама лучше знает, к кому лежит её сердце.

План был до банальности простой. Они же циркачи: оставалось разыграть красочное выступление под нужным настроением. А это Вильям умел как никто другой. Нейтан послушно кивнул головой, посчитав этот план честным.

  Вот же…дурак наивный.

  Два зажжённых факела первым делом отправились к спальному месту девчонки, но не найдя её там, Вильям и Нейтан вместе отправились на поиски дальше. В какой момент один из них увидел искорки от когтистой руки? Вильям сделал шаг вперёд, взглядом прося пропустить себя первым.

  Или вовсе не взглядом — а ментальным насилием. Но разве глупый Нейтан поймёт такие тонкие материи? Он остался снаружи. С огнём, чтобы его не сожрали твари из Тумана, подслушивать то, о чём Вильям и Фейн будут говорить. Как ещё развеять чужие сомнение, как ни оставить соперника в свидетелях?

  Повозка гримёрки качнулась второй раз, когда Вильям схватился за перекладины и вошёл внутрь. Шоу должно начаться! «Игра в любовь», акт первый.

  Первая эмоция — счастье увидеть друга.

Привет, Фейни! Ты сегодня прекрасно выступила. Я тебя смотрел.

Ментальная ловушка

Вильям использует внушение чувства радости.

Отредактировано Вильям Блауз (2021-11-09 22:11:01)

+3

4

Левая ладонь привычно скользила по разноцветным костюмам, плотно висящим каждый на своей вешалке. Кожа ощущала перебор разнообразной ткани, радуясь шершавому бархату, едва успевая почувствовать струящийся шелк, задерживаясь на теплой шерсти, слегка царапаясь о бисер и пайетки. О каждом из этих костюмов Фейн могла рассказать многое. Она знала программы циркачей наизусть. Знала их успех и неудачи, видела их пот и слезы, любила победные улыбки и слышала заслуженные овации. И мечтала тоже когда-нибудь оказаться на их месте.

И вот мечта сбывалась.

Наконец, она добралась до самого конца. У дальней стенки располагались длинные полки, где артисты могли хранить повседневную одежду, ненужную во время выступлений. Ее платье лежало в самом низу.

Фейн протянула руку к керосиновой лампе, что стояла на одной из полок. Сняла стеклянный колпак и, подкрутив фитиль, поднесла к нему горящие пальцы. Все можно было сделать гораздо проще: свет мог вспыхнуть в лампе сам, едва она ступила в повозку. Или же огонь ярким шариком мог взвить под самую крышу, чтобы, словно люстра на два десятка свечей, освещать ей всю гримерку. Но Фейн никогда так не делала. Не потому, что она боялась подпалить костюмы, нет. Вместе с контролем пламени она умела делать его безопасным для окружения, умела его гасить. Просто она не привыкла использовать магию впустую. В любой момент может найтись кто-то, чьи злые глаза истрактуют ее магию неверно, и у цирка начнутся неприятности. И эта мысль, этот страх подвести труппу намертво въелась Фейн в голову, формируя привычку все делать своими руками.

С тихим скрежетом защитное стекло встало в пазы. Девушка погасила пальцы, и в гримерке стало гораздо темней. Но так было даже лучше. В неярком свете мысли тягучей, и ничто не отвлекает от приятных воспоминаний. А вещи свои она нашла бы и в полной темноте - здесь все ей было знакомо.

Неожиданно повозка качнулась, как если бы кто-то вошел следом. Возможно, кому-то тоже было надо переодеться. Фейн с досады поджала губы. Ей не хотелось разговаривать или слушать чью-то болтовню. Чужое лицо и будничные фразы заставят ее окончательно вынырнуть из грез, опустив с небес на землю.

Однако не обернуться было бы невежливо, и Птичка повернула голову, различая в первую секунду только чей-то темный силуэт на фоне стремительно темнеющего неба. Она еще даже не успела различить лица, когда знакомый голос смахнул пелену таинственности.

- Привет, Фейни!

Вильям! Она радостно улыбнулась, и с сердца тут же слетела зарождающая было нотка раздражения. Она всегда была рада его видеть. Он всегда был с ней мил и приветлив. В его компании ей никогда не приходилось стесняться своей внешности, они с Эми всегда относились к ней с большой теплотой, за что девушка была им очень благодарна.

- Ты сегодня прекрасно выступила. Я тебя смотрел.

Чтобы получше разглядеть его лицо, она подкрутила ручку лампы, высовывая фитиль побольше, давая огоньку разгореться сильнее. Рыжий свет выхватил из темноты бледное худое лицо Блауза в обрамлении черных чуть вьющихся волос и с уже чуть смазанным сердечком на щеке. Он все еще был в своем сценическом костюме. Очевидно, пришел переодеться после выступления. Как и она.

От его слов ее улыбка стала еще шире, а в душе разлилось счастье. Она любила говорить про выступления. А про свои - особенно.

- Спасибо, Вил, рада, что тебе понравилось.

С тех пор, как Фейн вышла на сцену, оба ее друга стали главными критиками. Только они могли сказать ей честно и без обид, если Птичка где-то не дотягивала, помогали ей придумать новые трюки и поддерживали, когда она плакала от боли, растягивая мышцы, в попытке сесть на шпагат. Всегда утешали после грубых слов директора Барнума или кого-то из артистов. Их мнение всегда было для Фейни очень важным.

- И я видела твой номер. Джокер был просто котиком, - по-прежнему с улыбкой заметила она. Иногда Вильям разрешал ей гладить мягкие теплые носы тигров. Сердце девушки каждый раз замирало от ужаса, но потом вмиг оттаивало и расплывалось, когда эти огромные кошки тыкались в ее ладонь головой, требуя продолжить ласку. Животные, даже самые страшные, всегда были к ней добрее, чем люди. Да и не только к ней. Они вообще никогда не делили людей на Отмеченных и нормальных, и это внушало мысль, что не такие уж они все и разные. Но, возможно, звери и ошибались.

- Ты пришел переодеться? - она с усмешкой постучала себя указательным пальцем по щеке в том месте, где у Вильяма был рисунок. - Сейчас тогда возьму свои вещи и отойду в дальний конец, чтобы тебе не мешать. Я все равно быстро управлюсь и сразу уйду.

Отредактировано Фейн (2021-11-09 16:47:43)

+2

5

  https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t512399.jpg

Его внушение сработало.

  Такие моменты всегда заставляли Вильяма чувствовать себя умным кукловодом над неразумными куклами. Он ответил победной улыбкой на улыбку радушную и приблизился к Фейн на непозволительно близкое расстояние. Они чувствовали дыхание друг друга и смотрели глаза в глаза. Только в этом не было ни грамма чувственности и откровенности.

  Ментальная магия, подобно прикосновениям ласковой лапы, окутывала сознание нужными чувствами, эмоциями и работала подобно самым нежным ласкам. Мысли человека «таяли и текли», и их место занимали мысли навязанные. Которые расцветали на благодарной почве настроения: счастливый человек думал и поступал иначе, чем несчастный. Хотелось ли Фейн в действительности чувствовать раздражение, которое ей погасили?

  Возможно ли назвать ментальную магией насилием, если внушаешь счастье и радость?

Приятным чувствам всегда сопротивлялись неохотно.

  Вильям был филигранен и точен: он знал, что в головах людей чувства перетекали от одного к другому и сменялись по законам логики. «Внушить» можно было обухом по голове, а можно — аккуратно и вдумчиво. Чтобы жертва не заметила. Чтобы ничего не могла понять.

  И в этом отношении он всегда был перфекционистом. Никогда не наступал резко, никогда не внушал противоречивое — разве что в шутку, когда нужно было пощекотать друзьям нервы. Но когда Вильяму действительно было что-то нужно, он умел подкрадываться так, что всё казалось естественным. Он сам — играл на публику не хуже злостного манипулятора. Как заподозрить ментальную магию, если всё происходит по законам жанра?

  Временами Вильям жалел, что не мог, подобно друзьям, ощущать подобной искусственной «чистоты» эмоций без примесей полуторных оттенков. Чистой радости, чистого восторга, навязанным ощущением эйфории, которое было подобно наркотику. Его голова всегда оставалась холодная. Ему никто ничего не внушал.

  Просто в окружении друзей не было ни одного сильного ментального мага после смерти их наставника. Они не остались одни, но были друг у друга в ограниченном вакуумном пространстве. В котором Вильяму казалось, что он полностью контролировал ситуацию.

  В сущности, так оно и было.

Нет, я искал тебя, — радушно ответил Вильям, склонив голову набок. — Но буду благодарен, если поможешь переодеться. Эми куда-то убежал, а я в одиночку не справлюсь.

  Дружеское невинное лицо, фальшивое от каждой напряжённой мышцы: будто причины, по которым он сюда пришёл, были самыми безобидными. Вильям согнул правую руку в локте и кивнул большим пальцем себе на шею. Его сценический костюм застёгивался на частых пуговицах сзади от пятого позвонка до талии: и то в цирковой среде было неудивительно. Мальчишки всегда помогали мальчишкам, девчонки — девчонкам. Но, кажется, лишь двое зазевались после выступлений, оторвавшись от основного коллектива. Где бродил Эмелин, Вильям действительно не знал. Но был виноват сам: время позднее, а полчаса чесать тигру нос — не каждый друг будет ждать как верная собачка.

  Оно было и не нужно. На эту ночь у него были совсем другие планы.

  Вильям нашарил в полутьме маленький табурет и поставил его к стенке фургончика. А сам сел, повернувшись спиной к Фейн, чтобы она подошла сзади. Тело напряглось в ожидании приятных прикосновений, пришлось даже тряхнуть головой, чтобы сбить наваждение. Вильям до дрожи в коленках любил, когда к нему прикасались. А пальчики у Фейн были нежные. Мягкие, приятные к телу: хотелось запомнить каждый момент, когда она прикасались к пуговицам и случайно задевала оголённую кожу. Своей человеческой рукой. Не той, что можно было проткнуть через кожу лёгкое.

Помоги мне, — полушёпотом «мурлыкал» Вильям. — Пожалуйста.

  И она подошла.

  Сердце забилось с учащённым ритмом, когда спина почувствовала то, чего Вильям ждал. Кажется, он сам наступил в ловушку, которую готовил для подруги. В этих касаниях было столько доверия и сокровенности, что от них изменилось даже дыхание. Оно стало медленным, тяжёлым и глубоким. Вильям молчал, но можно было почувствовать, как ему жарко.

  Как он был возбуждён. Даже нарисованное на щеке розовое сердце расплывалось в контурах от горячего лица. Он не жалел ни о чём. Он желал продолжения.

  В его представлении наступил акт второй — внушение страсти.

  Вильям наклонил голову назад и сдул непослушную прядь чёлки со своего лица. Прямые чёрные волосы откинулись за уши, а макушка упёрлась Фейн в живот. Он хотел, чтобы она заглянула в глаза.

  Он хотел, чтобы она смотрела не отрываясь.

  Его правая рука поднялась вверх и наощупь нашла предплечье девушки. Пальцы лаская скользнули по мягкой коже, пока не нашли ладонь. И Вильям подтянул её руку к своему лицу, заключая игривый поцелуй на запястье. Толика поцелуя, толика касания языком. Мягкий укус за нежную кожу — чтобы Фейн подошла к нему ближе и подыграла. Было забавно впервые — внушить кому-то то, что чувствуешь сам.

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/72664.png

Ну же, танцор с огнём,

               потанцуй,

                     если не боишься обжечься.

Ментальное внушение

Вильям внушает половое влечение.

Отредактировано Вильям Блауз (2021-11-09 22:32:22)

+2

6

Нет, ну в самом деле! Не искал же он ее только для того, чтобы попросить помочь расстегнуть пуговицы! Фейн вздохнула, поведя правым плечом и отводя взгляд в сторону. Дело было не в смущении. За почти семь лет знакомства и тесного общения, они оказывали друг другу помощь и в более личных вещах просто потому, что больше не к кому было идти с такими просьбами.

Просто пуговицы были ее ахиллесовой пятой. Пуговицы, шнурки - все, что требовало непременного участия двух рук и мелкой моторики. Длина когтей мешала в некоторых действиях, а их острота - в других. Разумеется, в какой-то степени она приноровилась. Например, будучи правшой, научилась вполне разборчиво писать левой рукой. Так же левой она управлялась и с иголками. А когда дело доходило до стирки, она надевала на правую кисть толстую варежку, чтобы ненароком не порвать ткань. Но пуговицы... Пуговицы в свое время отняли у девушки немало нервов.

Но отказать она, конечно, не могла. Кто еще ему сейчас поможет? Да и Вильям, явно уверенный в ее безотказности, уже уселся на табурет, повернувшись к ней спиной. В этом был весь Блауз: самоуверенный, нахальный, рисковый. Полная противоположность Фейн - тихой девочке, вечно стесняющейся и покладистой. Но это ей в нем и нравилось. Она смотрела на парня и видела в нем того, у кого она хотела бы поучиться общению с людьми. Нет, она вовсе не его магические способности имела в виду, а то, как он себя вел.

Помоги мне. Пожалуйста, - его голос стал тише, глаза поглядывали умоляюще-хитро, а губы невинно улыбались. Словно она и вправду была его последней надеждой на то, чтобы не ложиться спать в костюме.

- Ох, ну.. хорошо, - усмехнулась Птичка, подходя ближе и берясь за верхнюю пуговицу. Она слишком хорошо знала этот его взгляд. Он всегда появлялся, когда Вилу что-то от нее было нужно. Слишком грубо для такого манипулятора, как он, и это всегда подкупало. Раз уж он опускается до такого приема, значит, просьба действительно важна. И, понимая это, девушка не могла ему отказать.

Маленькая мерзавка оказалась, как назло, еще и круглой и никак не хотела поддаваться пальцам. Фейни упрямо поджала губы и мотнула головой, убирая прядь волос, лезших на глаза. Ни черта еще не видно... В раздражении, Птичка протянула руку до светильника и переставила его ближе к ним. Теперь ее тень больше не падала на Вильяма, и дело пошло быстрее.

На отвороте костюма у самой шеи вылезла нитка. Иному человеку было бы на это сейчас плевать, слишком утомителен был день, да и ночь близилась, скоро все накроет Туманом, стоило поспешить. Но не Фейн. Ей было попросту жаль вот так оставлять красивый наряд, который, к тому же, все равно кому-то придется приводить в порядок. Так пусть уж лучше сейчас, сразу, когда она это заметила, чем потом судорожно рыться в разноцветной ткани, пытаясь вспомнить, где же это было.

Ножниц под рукой не было, но они и не требовались. Вытянула нитку вверх и коготочком указательного пальца провела у самого основания, коснувшись шеи обратной стороной ладони и костяшками. Затем привычным движением разгладила плечи костюма, словно он не был надет на человека, а висел на вешалке.

- Ну вот, готово, - оповестила она Вильяма.

Однако вместо того, чтобы подняться с табурета и отпустить ее переодеваться, Вил отклонился назад, ткнувшись головой ей в живот, и заглянул в глаза. Этот странный жест должен был удивить Фейн, ведь он никогда так раньше не делал. Возможно, у него просто было хорошее настроение, и хотелось немного подурачиться. Но она не успела об этом подумать, потому что неожиданно для самой себя ее вдруг накрыла невероятная нежность к парню. Она смотрела в его глаза и подмечала, до чего красиво его лицо. Правда, сейчас оно было разукрашено гримом, но она-то знала, что там, под нарисованным сердцем у самого глаза притаилась маленькая родинка. Подавшись какому-то внутреннему желанию, она провела большим пальцем по его скуле, стирая розовый цвет и с трепетом обнаруживая черную точку.

И зачем только она это сделала? Глупо как-то. Теперь перед Вильямом должно было стать неловко, но это чувство так и не появилось. Вместо него все больше разливалось желание еще раз прикоснуться к бледной щеке, погладить шею или даже растрепать волосы. Фейн как завороженная рассеянным взглядом наблюдала за тем, как его холодные пальцы коснулись ее предплечья, пробежались вниз и обхватили запястье. Никогда прежде такого не было. Он никогда так раньше не делал. А она.. от этого прикосновения по телу побежали приятные мурашки и внизу живота как-то сладко и тягуче засосало.

Боже правый, как же сильно она его сейчас хотела!

Всю жизнь они были друзьями. Поддерживали друг друга, играли, тренировались, хвастались успехами и делились проблемами, вместе ели, иногда даже вместе спали. Что Блауз, что Анселет были ей словно братья. Она никогда бы не подумала, что...

Он нежно поцеловал ее запястье, чуть прикусив кожу, и земля словно ушла у Фейн из-под ног. На несколько секунд весь мир перестал существовать, сосредоточившись вокруг одной маленькой гримерной.

Чтобы не наброситься на него прямо сейчас, Птичка прикрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. Голова приятно кружилась, будто бы она выпила бокал хорошего вина. Это пьянящее чувство придавало какой-то.. смелости, наверное. Шептало, что Вильям тоже этого хочет, и подталкивало сделать что-то безумное.

Она и раньше обращала внимание на мальчишек. Например, был у них в труппе некий Нейтан. Симпатичный парень их возраста. Фейн иногда провожала его взглядом дольше обычного, а порой представляла, что он зовет ее на свидание. Но он был из жителей Долины, и дела до Отмеченной ему явно никогда не было и не будет. Птичка это хорошо понимала и принимала порядок вещей таким, каков он есть.

Но, даже думая о Нейтане, они ни разу не испытывала таких чувств.

Некая догадка мелькнула в ее голове. Что если все это только чары, насланные Вильямом? Его талант был ей хорошо известен. Вот только... зачем ему это? В труппе полно привлекательных девушек... да и сам он ужасно красив. Ему даже не надо было ничего делать, стоило просто поманить пальцем. Да что труппа? Некоторые зрительницы по нескольку раз берут билеты на одно и то же представление, чтобы еще раз посмотреть на прелестного юношу, словно бы играющего с опасными хищниками за железной клетью.

Но все эти мысли как-то расплывались, размывались и исчезали в приглушенном свете фургончика. Оставалось только лицо Вила с родинкой у краешка глаза и невероятно манящими губами. К чертям приличия! К чертям сомнения! Они живут лишь один раз, и если она сейчас уйдет, то никогда в жизни себе этого не простит.

Осторожно выпутав руку из его пальцев, она отошла назад на несколько шагов и тоже повернулась к Вилу спиной.

- Тогда не сочти за труд, окажи ответную любезность, пожалуйста, - дрогнувшим от волнения голосом попросила она, поднимая руки к затылку и забирая вверх копну волос, в свете масляной лампы казавшихся темного медного цвета.

Огненное шоу на этот раз ставили в восточном стиле, и все девушки были одеты в соответствующие наряды: широкая этническая юбка со свободным краем, шелковый лиф, расшитый золотыми нитками и кристаллами, повязка из полупрозрачной ткани на нижнюю часть лица. Запястья, шею и бедра девушек украшали блестящие браслеты и нитки бусин, что в танце своим звоном должны были вторить музыке.

Повязку и украшения Фейн сняла сразу после выступления, аккуратно сложив в специальный мешочек, чтобы не потерялось, и благополучно забыла где-то закулисами. Сейчас же, приподняв волосы и повернувшись к Вильяму спиной, она просила его помочь расстегнуть единственную застежку на лифе, что плотно облегал ее тело и поддерживал грудь.

+1

7

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/87162.png
Она была так трогательна.

  Как нежный невинный цветок. Вильям не сводил взгляд, но в свете блёклой лампы возможно было различить лишь приглушённые очертания лица. Острый подбородок, аккуратный нос и рыжие пряди, ниспадающие на лоб. Вильяму удалось смутить Фейн, и это зрелище доставило ему удовольствие. Он любил, когда от его действий люди чувствовали себя неловко и оказывались в ловушке. Разум получал какое-то извращенное наслаждение от вида чужой растерянности. Люди предстояли в те моменты как чистые листы бумаги: обескураженные, нелепые и трепетные. Беззащитнее. Голые.

  Ему было так приятно ломать чужие планы. И так приятно вспомнить про стоящего за дверцей фургона Нейтана, которому только и оставалось: либо ждать развязки, либо уйти проигравшим.

  Вильям наслаждался.

  Наслаждался моментом, когда к его спине прикасались через тонкую тянущуюся ткань чёрного цвета. Через неё всё чувствовалось иначе: легче и приглушённее, и кожу приятно щекотало словно лёгким пёрышком. Вильяму нравилось ощущение пальцев около ворота костюма, что уже приноровились расстёгивать пуговицы без особых затруднений, но всё же задержались на его коже дольше обычного — словно подразнивали. Нравились эти мгновения наедине друг с другом в мелькающем свете лампы.

  Вильям всегда заводился с пол-оборота.

  А к руке, похожей на создание тёмных тварей из Тумана, он и вовсе обладал особенной слабостью. Вильям всегда с интересом рассматривал её и аккуратно трогал, будто это был тонкий фарфор. И даже умел различать, когда касалась правая ладонь Фейн и когда касалась левая. Острые коготки, как и потенциальная опасность, создавали ощущение, что ты играешь с огнём и ходишь по грани. А в отношении Фейн это было особенно проникновенно. И смешно — учитывая её робкий характер и девичью нерешительность.

  Кожа горела от жара. И любое прикосновение заводило сильнее с каждой секундой. Щёки становились красными: не от смущения, а от повышенной концентрации адреналина в крови, которая убеждала дойти до конца. Но едва ли под коротким фитильком лампы это можно было увидеть: Вильям Блауз вообще никогда не краснел. Но мечтательно закрыл глаза, когда почувствовал пальцы на своей щеке. Ласковое прикосновение, будто похвала за хорошее поведение.

  Так это было…забавно.

Спасибо за помощь.

  Он не хотел, чтобы Фейн их убирала.

  Розовое сердце с расплывчатыми очертаниями размазалось под скулой длинной бледной линией. Палец Фейн остался в краске, и его так хотелось нежно ткнуть носом  — но она убрала руку обратно быстрее, чем Вильям мог до неё дотянуться. Всё это не охлаждало пыл, а только раззадоривало сильнее.

  Возможно, сегодня ночью они оба обожгутся.

Конечно, помогу. Без вопросов.

  Вильям потянул за плечики верха, чтобы стянуть его со спины. Прохладный воздух в отсутствие сдавливающего костюма приятно охлаждал кожу и позволял дышать полной грудью. Манжеты сгруживались на запястьях, но Вильям не торопился раздеваться.

  Он хотел играть дальше. Видел флирт, которым манила его Фейн, и решил на него ответить. Око за око, зуб за зуб.

  Мучение за мучение.

  В восточном костюме с длинной летящей юбкой она была особенно очаровательна: костюмер вечно придумывал девушкам изящные и новые наряды, не зацикливаясь на одном и том же стиле. А в отношении Вильяма всё было скучно: всегда один и тот же крой и фасон, классический чёрный цвет и скудные украшения. Зато грим всегда самый безумный: от вампира до тыквы Джека.

  Но в девчонках было своё очарование. А Фейн была близка как никто другой.

  Фейн была ближе всех. Во всех смыслах этого слова.

  Вильям коснулся пальцами её плечей, спускаясь вдоль бретелей с застёжке на лифе. Медленно и тягуче, как будто он испытывал терпение и проверял на прочность, прощупывая личные границы. Он приблизился к ней до неприличия плотно: чтобы она могла чувствовать его горячее дыхание и кончик носа, который щекотнул ей затылок.

Пожалуйста.

  Застёжка расстегнулась одним быстрым движением пальцев, и девушку подтянули к себе. Это движение не было грубое, но было настойчивое и страстное. Вильям обнял Фейн двумя руками, уткнувшись носом ей в волосы. И слабо качнул: не то играя, не то вжимая в свою грудь ближе. От Фейн всегда приятно пахло: почти выветрившимися духами, потом и — едва уловимо — слабым запахом, который напоминал потухшие угольки.

  Они стояли у самой стенки фургона, в которую Фейн настойчиво вжали телом.

  Вильям умело играл музыку страсти: он мешал эмоции между собой. Внушал стыд, внушал смущение и после - подталкивал к решимости.

  «Отринь сомнения. Соверши ошибку».

  Если всё это было неправильно — она ведь должна это почувствовать? Играй трепыхания бабочки в паутине, чтобы она тебе поверила.

  И «бабочка» запутается ещё сильнее.

  Левая рука Вильяма легла Фейн на живот и перехватила тело девушки поперёк, прижимая её спину к собственной груди. А правая рука игралась. Скользила пальцами по расшитому золотом краю лифа, проникала под него на половину сантиметра — едва касаясь края груди девушки в самом низу. Дразняще, но не нагло.

  Или нагло — но медленными шагами.

  Вильям коснулся кончиком носа уха Фейн и наклонил к ней лицо. Он прекрасно знал, на что нужно давить, чтобы прогибать ещё сильнее:

Я никогда тебе не говорил, но ты такая красивая.

  Чтобы уничтожить решимость сопротивляться окончательно, нужно нанести болезненный удар.

  Словом.

  Делом.

  Поцелуем.

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/87162.png

Ментальная ловушка

Вильям использует внушение: стыд, страсть, решимость.

+2

8

За спиной раздался скрежет отодвигаемого табурета, когда Вильям поднимался с места. Что если все это было ошибкой? Просто показалось в свете нахлынувших чувств? Сейчас он обернется и увидит, какую непристойность она просит сделать в ответ на его ребячество. Как он тогда поступит?

— Конечно, помогу. Без вопросов.

Фейн закрыла глаза и попыталась успокоить бешено колотящееся сердце. Она так не нервничала, наверное, даже перед первым выступлением, когда ее поставили вместо одной артистки, что накануне стала плохо себя чувствовать. В ту ночь четырнадцатилетняя Фейни не сомкнула глаз. То и дело выбиралась из-под одеяла и повторяла цепочки движений, чтобы случайно чего-то не забыть.

Вильям подошел не сразу. Шуршала ткань, скрипели старые половицы под его весом. В этой тишине она даже слышала его дыхание. Возможно, это была сего лишь игра воображения, но ей почему-то казалось, что он улыбается.

Он шел к ней эти два шага бесконечно долго. Ее спина и шея успели замерзнуть от холодного вечернего воздуха, а в голове пронестись тысяча мыслей. Но все оборвалось с его первым прикосновением. По лопаткам будто пробежал легкий разряд молнии, и в первую секунду она не смогла удержать дрожь. Короткий пушок возле уха качнулся от его теплого дыхания. Он все-таки подошел. Не осмеял, не свел все в шутку, не стал строить непонимание. И теперь стоял позади нее так близко, что захватывало дух.

Это больше не было игрой. Они выросли, и их дружба стала отправной точкой для чего-то более прекрасного.

Замочек лифа был расстегнут, и Фейн это совершенно точно почувствовала, когда тяжесть чаш всецело легла на плечи.

— Пожалуйста.

И в ту же секунду ее пронзило чувство стыда. Что она делает? О чем вообще думает? Стоит полуголая перед своим лучшим другом и мечтает о том, чтобы он не делал шага назад. Как.. бессовестно кружится от его близости голова, как бесстыже дрожит ее тело, как совершенно неприлично она дышит. Ей страшно захотелось, чтобы все это оказалось лишь сном. Чтобы на самом деле Вильяма здесь не было. Потому что теперь она совершенно без понятия, как смотреть ему в глаза.

- Спасибо, - выдавила из себя, опуская руки и обнимая собственные плечи, прикрывая локтями сползающий верх костюма. Ее стыд было не передать словами. Одна из самых хорошо знакомых эмоций, Фейн часто ее испытывала. И потому сейчас это чувство буквально придавливало девушку с невероятной силой. Ее голова опустилась вниз, а плечи ссутулились, оголяя спину с выступающей лесенкой позвонков.

Окутывая волной теплоты, две руки опоясали ее талию и мягко привлекли к себе. А нос Вильяма зарылся в ее волосы. Он будто утешал, качая в объятиях. Он не ушел, он по-прежнему был с ней. И, словно ища этому подтверждение, ее левая ладонь спустилась чуть ниже, нашаривая его руку, переплетая пальцы и сжимая их. Таким образом она обнимала его в ответ. Оставаясь в его руках, Фейн чувствовала себя спокойно и защищенно. Она согрелась и, прижав свой висок к его щеке, на несколько волшебных секунд позволила себе раствориться в этой нежности.

Но спокойствие было нарушено. Щеки Фейн вмиг вспыхнули алым, едва она почувствовала поглаживания его горячей ладони. В этом движении определенно не было ничего приличного, и в сердце вновь стрелой вонзилось волнение.

- Вил, что ты... Мы не... - но договорить легкие ей не дали. Она едва не задохнулась от обрушившейся на нее горячей волны, затопившей ее с головы до пальчиков ног. Наполняемая воздухом, грудь судорожно поднялась, плечо дернулось, и с него слетела лямка. От таких непристойных, но невероятно интимных касаний ее кожа едва не вспыхнула огнем. Что он с ней делает? Как... как находит именно те струны, что подвязаны к самым нервам? Впрочем, он всегда умел это делать. Вот только Фейн не знала, что и при помощи рук тоже.

Кажется, она сходила с ума. Ей хотелось, чтобы он забрался выше. Хотелось, чтобы дотронулся до ее груди. Чтобы гладил ее кожу и прижимал к себе. Чтобы его нос снова уткнулся в ее волосы и, может даже, поцеловал шею. И никогда-никогда не отпускал.

— Я никогда тебе не говорил, но ты такая красивая.

Его шепот раздался прямо возле уха. Практически там, где она и хотела, чтобы оказалось его лицо. И от этого совпадения по телу вновь побежали мурашки. Так просто не бывает. Не с ней. Ей таких слов никогда не говорили. Разве что перед выступлениями, когда ребята хотели ее подбодрить.

Никто никогда не говорил ей этих слов ТАКИМ тоном.

Почему-то ей показалось это гораздо более волнующим, чем даже подушечка его большого пальца, задержавшаяся под расшитой тканью. Эти слова, его дыхание возле уха и даже вертикаль холодных пуговиц на рубашке, которую она ощущала между лопатками - все это невероятно возбуждало, напрочь стирая все границы и оставляя безумство биться в висках.

Этому разгорающемуся пламени необходим был выход. Просто невозможно было так долго сдерживать себя, сгорая изнутри от страсти. И в каком-то невероятном порыве, забыв стыд и сомнения, Фейн развернулась к Вильяму и, заключив его лицо в ладони, жадно поцеловала в губы. Оказывается, ей так давно хотелось это сделать! Привстав на цыпочки, чтобы их головы оказались на одной высоте, приподняв плечи и вся подавшись вперед, она будто боялась, что он сейчас отстранится, и она не успеет распробовать вкус его губ.

Это больше не было игрой. Разбуженный пожар разразился в ее груди и захлестнул Фейн с головой. Даже несмотря на то, что между их телами еще оставалась какая-то ткань, девушка была перед ним словно бы совсем нагая. Чистая, искренняя, страстная. Она поверила его словам, поверила его рукам, поверила своему сердцу, что жаждало любви. Она оставила все свои страхи и позволила себе открыться, быть настоящей, свободной, обжигающей.

Не прерывая долгого поцелуя, сначала одну руку оторвала его его щеки, затем другую. Вторая лямка была нетерпеливо стряхнута с плеча, ткань послушно съехала вниз по опущенным рукам, а затем лиф был бесцеремонно откинут прочь. Фейн обвила руками шею Вильяма и грудью прижалась к его груди. Теперь, по крайней мере, если ее сердце и выпрыгнет из грудной клетки, оно достанется тому, к кому так рвется.

+1

9

Пожар разгорался всё сильнее.
https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t526085.jpg
Это ощущение на кончиках пальцев

завораживало.

  Смятение, переходящее в решимость. Робкость, отринутая страстью. Кроется ли истина на сцене или проявляется, когда никто не видит, — было большой загадкой, в которую хотелось погрузиться с головой. Возможно, в сущности человека хранятся две личности: одна — для себя, вторая — для других. И обе правдивые, хотя и обе разные.

  Вильям Блауз не лгал только себе. Но его ни капли не смущало то, что всё, к чему он прикасался своей магией, и было ложью. Невозможно было различить, где заканчивалась провокация и начинались истинные чувства. Он мог ответить только за себя: ему до противного не хотелось  представлять Фейн с кем-то, кроме него. Эгоистичное чувство собственничества не могло допустить такого развития событий, даже если сие грозило счастьем для одного из них.

  Никогда. Ни за что.

  И Нейтан сам его подтолкнул перейти черту. Но совсем скоро он об этом пожалеет.

  Кожа у Фейн была прохладная от царившей за окном сырости и слегка подрагивала от волнения. Было приятно чувствовать, как внушение проникало в её сознание подобно идеально сыгранной мелодии: её тело и лицо откликались на каждый оттенок ментальной магии. Фейн распалялась с каждой секундой сильнее, и Вильям видел это по её решительным жестам: тому, как она резко обернулась, взяв в руки его лицо, и приникла к губам. Пальцы скользили по её рёбрам, доходя до талии, чтобы слабо пощекотать живот: не с мучением, а со смеющейся лаской — чтобы она рефлекторно вытянулась по струнке, вдохнув воздух. Сердце Фейн билось так быстро, что можно было почувствовать, едва коснувшись ямки под рёбрами, слабую пульсацию под ладонью. Ощутить, прижавшись телом к телу, что оно билось как у птицы: готово было выпрыгнуть из грудной клетки с минуты на минуту. Видя страсть другого человека, ты невольно разгораешься сам.

  А игры с перехватыванием инициативы и вовсе подкидывали дров в уже ярко полыхающее кострище.

  Вильям всё больше чувствовал, как теряет контроль над ситуацией, потому что терял самообладание сам. Фейн влияла на него не меньше, чем Вильям влиял на неё. Только в отличие от обманщика, она не прибегала для этого к запрещённым приёмам. Но Вильяму…было не стыдно. В это мгновение, в данный момент времени он получал удовольствие — это ли не не главное? Он даже позволил себе усмешку и спародировал фразу, которая трепыхалась из уст Фейн, когда она ещё пыталась сопротивляться.

Мы не..?

  Можно было почувствовать, как Вильям улыбался сквозь поцелуй и подвигался ближе — грудью к груди, плечами к плечам. Его руки скользнули к летящей юбке Фейн, чтобы нащупать аккуратный тонкий поясок из органзы и стянуть его с ремешков на талии. Так юбка всё равно будет держаться на бёдрах, но слабо: поддастся на любой лёгкий порыв вниз.

  И всё же он нужен был не для этого.

Послушаешь меня?

  Вильям разорвал поцелуй, прижав Фейн весом своего тела к стенке гримёрки-фургончика. Настолько близко, так тесно, как это только было возможно — их дыхания обжигали лица друг друга. Чтобы Фейн не могла уйти, коленка упёрлась ей между ног, блокируя любые движения. Так «жертва» осталась зажата между Вильямом и стенкой: их кожу разделяла лишь тонкая ткань задравшейся на бедре юбки и тканей тёмных брюк. Пальцы Вильяма с лёгкой лентой в правой руке коснулись лица Фейн, чтобы приподнять её за подбородок и заставить на себя посмотреть. В свете масляной лампы они, привыкшие к темноте, уже могли видеть друг друга чётко.

  И Фейн могла видеть острый взгляд глаз-клинков, которые стремились пронзить её насквозь — с привычным выражением властных и нетерпеливых нот, которые никогда не привыкли просить, а своё забирали силой. Вильям никогда не мог смотреть спокойно и легко: глаза выдавали истинную сущность того, кто всегда пытался продавливать. Но сегодня он был явно настроен проникновеннее, чем обычно.

  Что позволил себе раскрыть тайну. И показать слабость.

- Знаешь, я ничего не могу сделать, если человека не вижу.

  Вильям не любил говорить о ментальной магии много, уходил от ответов по поводу её использования и методов тренировок. Но сейчас - не врал.

  Со стороны это фраза могла показаться странной: Вильям прекрасно помнил про стоящего за дверьми Нейтана и был аккуратен в выражениях. Но был уверен, что Фейн поняла его слова правильно — как бы расплывчато и туманно они ни звучали. Репутация Вильяма, особенно среди друзей, давала повод подозревать его в любой гадости, но в отношении обмана Блауз всегда стремился идти до конца.

  Скажи правду три раза. На четвёртый - твоему обману поверят.

  Именно эту правду он порцией отдал Фейн: ментальная магия работает лишь тогда, когда ты смотришь на человека или наблюдаешь его в пределах видимости. Но вслепую - он едва ли может навредить и повлиять.

  Даже пытаться бы не стоило.

- Ты мне веришь? Если нет, то…

  Длинные пальцы кокетливо покрутили около лица Фейн её тканевым ремешком, который можно было использовать в качестве повязки на глаза. Вильям нагло манипулировал и продавливал Фейн на доверие, будучи уверен, что она уже поймана на крючок.

- Если хочешь, можешь попробовать.

  Истинные звери всегда беспощадны в своём обмане.

  Настоящие артисты играют свою роль до последнего.

Ментальное влияние

Страсть

+2

10

Что может сравниться по силе эмоций с выступлением на сцене? Когда все взгляды прикованы только к тебе, все внимание лишь человеку в свете ярких факелов. Будь то танец, ходьба по канату или дрессировка опасных животных. Сердце на мгновение замирает и тут же начинает бить сильнее, едва ты выныриваешь из-под тяжелой портьеры навстречу овациям и приветственному свисту. Эта грация синхронных движений, красота нарядов и, конечно, волшебство музыки. И все это она дополняет своей магией, изящно вписывая огненный рисунок в представление. Каждый жест, каждое всполох, сила и оттенок пламени - все было выверено до мелочей. Это было настоящее искусство, и маленькая девочки внутри Отмеченной пищала от восторга при мысли, что она ко всему этому причастна.

Только в эти минуты Птичка понимала, зачем живет. Ради чего изнурительные тренировки, вся эта ругань хозяина цирка и исколотые в кровь пальцы, шьющие до поздней ночи костюм.

Но Блауз перевернул все вверх ногами.

Фейн до сей поры и не подозревала, какой огонь может вспыхнуть внутри нее. Своей близостью он пробудил в ней это пламя, и теперь оно требовало выхода. Желание поднималось снизу живота и вырывалось прерывистым дыханием из приоткрытых губ.

Оказывается, ей не обязательно была нужна сцена, чтобы почувствовать эту жизнь.
Ей просто был нужен Вильям.

- Мы не? - выдохнула она, с сожалением отпуская его губы и даже не сразу соображая, о чем он говорит. Но он шутил. Подтрунивал над ее смятением. И в иной раз это бы смутило ее, заставило остановиться, возможно даже ранило. Но не сейчас. Ее пламя разгоралось, и такой мелочи было его не потушить. - Ты "не". Невозможный, - прошептала, касаясь пальцами его кожи на затылке и слегка поглаживая ямочку.

Его пальцы, поднявшиеся к ее ребрам, заставили улыбнуться и поспешно отпрянуть. Но лишь для того, чтобы упереться лопатками в теплое дерево нагретого за день фургончика. Он прижал ее к стене, и они словно оказались отрезаны от всего мира. Отбрасываемая тень легла на ее лицо, плечи, волосы, грудь. Накрыла ее руки и бедра, утопила в темноте ноги. Его тело было так близко, что даже сквозь ткань рубашки она чувствовала его тепло. А еще она почувствовала его колено между ног.

Уперевшись ладонями в доски и глубоко дыша, под воздействием пальцев, держащих ее подбородок, она смотрела Вильяму в глаза. Внимательные, требовательные и чуточку надменные, глядящие с превосходством. Она знала этот взгляд. Знала, как и многие другие. Все это словно защитная маска, намертво приклеенная многолетней привычкой. Она знала это и поэтому смотрела гораздо глубже, заглядывая туда, где скрывался настоящий Вил. В темноте его глаза ловили слабый отблеск масляной лампы, и были видны только очертания знакомого лица, но Фейн словно видела это лицо впервые и все не могла насмотреться. Происходила какая-то непонятная ей магия, и Птичка хотела насладиться ею, впитать, почувствовать кожей, распробовать на языке. Чтобы пропитаться ею, словно после выступления, и еще долгое время суметь ловить эти воспоминания за хвост и прятаться в них в особенно паршивые дни.

— Послушаешь меня?

Как-то неуместно серьезно, учитывая, чем они тут занимались. В его руках показался ее пояс. Как? Когда он успел его снять?

- Знаешь, я ничего не могу сделать, если человека не вижу.

Она моргнула, соображая, о том ли он сказал, о чем она подумала. Это давалось непросто, потому что все, о чем она могла думать, о чем хотела, это вновь слиться с его губами. Обнять. Прижать к себе. Почувствовать, что он желает ее так же, как она его. Сейчас это было важнее всего на свете.

Но он не двигался с места, внимательно глядя на нее, и она не решалась протянуть рук. Так и стояла, глядя на него снизу вверх и боясь пошевелиться. Что он такое говорит? А главное, зачем? Эта откровенность обескураживала. Он считает, будто она решила, что это он насылает на нее свои чары, соблазняя?

Какая длинная и запутанная мысль. А главное, глупая. Но, кажется, Вильям так не считал. Он приподнял на указательном пальце ее ремешок. Ткань, которой можно было бы завязать ему глаза. От этого предложения Фейн бросило в жар. Но не потому, что его предположение вызвало такие чувства. А потому что она представила Вильяма с завязанными глазами, оставшегося сейчас в ее власти. Такого.. беспомощного, беззащитного. Что сослепу искал бы губами ее ладонь, и каждое ее прикосновение отзывалось не только лаской, но и неожиданностью. Разгоряченная мысль скакнула дальше, представив, что кроме глаз ему можно было бы связать еще и руки.

С трудом отвлекшись от промелькнувших в голове образов, Фейн сфокусировала на нем взгляд и, словно во сне, медленно вытянула ремень из его пальцев. Жесткая прозрачная ткань тихо зашуршала, горяча прикасающуюся к ней кожу. Собиралась ли она осуществить задуманное? Вряд ли. У нее бы попросту не хватило на это духу. Но Блауз ждал, и она должна была ему что-то ответить. Вот только как разобраться в собственных чувствах, если все они жаждут одного?

- Вил, - тихо и осторожно начала она. - Ты.. я не верю, что ты бы так поступил, - она сглотнула, опустив глаза к ремешку, складки которого начала перебирать. - Но... даже если... Даже если это так, мне нет разницы. Ты мой лучший друг, и я люблю тебя. И я рада, что.. мм.. создалась такая ситуация, что... - слова давались ужасно трудно. Было сложно выразить мысль, вертевшуюся в голове, потому что кроме отвлекающего колена между ее ног примешивался страх быть неправильно понятой. - Так или иначе, я рада, что ты сейчас здесь со мной. И все, что сейчас происходит... я бы хотела, чтобы это произошло именно с тобой, и ни с кем иным.

Это была чистая правда. Она стала таковой несколько минут назад во время поцелуя. Вильям показал ей, что она для него не только друг, что ему нужно больше. Сказал, что считает ее красивой. Но слова могут оказаться пустыми, а поступки - никогда. И его интерес, его желание казались Птичке самым честным, самыми искренним комплиментом.

Никто никогда не считал ее настолько красивой, чтобы желать.

Именно от этого в ее груди растекалось жидкое пламя, а в животе будто цепляло мягким крюком. Не в животе. Ниже. И поэтому было неважно, вызвана ли ее страсть его прикосновениями или чарами. Он сделал ей комплимент, который перевернул ее мир, и у Фейн словно открылись глаза. Вильям тоже безумно ей нравился.

Измятая органза бесшумно упала на пол. Их уединение нарушал лишь завывающий на улице ветер да тихий скрип покачивающейся от его порывов дверцы фургончика. Едва сдерживая себя, Фейн положила руки Вильяму на грудь и расстегнула пару верхних пуговиц рубашки. Левая рука мягко скользнула за отворот, ощущая под пальцами горячую кожу и удары сердца. Ей бы хотелось, чтобы ее чувства были взаимны, но спросить об этом решиться не могла. Проще было выйти на арену голой. Его ответ мог разрушить эту магию и, казалось, не только этот вечер, но и вообще все.

Но все же, чтобы поставить точку в затронутой им теме, чтобы самой потом никогда не сомневаться и не мучиться вопросом, она оторвала взгляд от открывшейся ей ключичной ямки и подняла его к лицу Вильяма. Подбородок приподнят, плечи опущены. Ей даже не хочется прикрыть наготу, она и так как на ладони.

- Мне достаточно твоего честного слова.

+1

11

Он не этого добивался.
https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t846114.jpg

Не сейчас. Не сегодня. Не тогда, когда он смирился с тем, что все попытки показать Фейн свою симпатию не принесли плодов.

Она ничего не видела.

  Ни того, как он старался посещать все её репетиции, чтобы оказать поддержку и похлопать с первого зрительского ряда. Бросить одинокий цветок, присвистнуть или махнуть рукой с широкой улыбкой во всё лицо. Обыкновенно Вильям сидел на репетициях рядом с сёстрами и подругами остальных танцовщиц, но вёл себя активнее и шумнее всех, и иное бросалось в глаза. Блауз всегда был пылкий и громкий. Но рядом с Фейн особенно.

  Она не замечала. Ничего. Ни того, как он переживательно переступал с ноги на ногу во время выступлений: тревожился за Фейн вместо неё самой. И привставал на цыпочки в особенно сложных моментах танца, когда Фейн играла с огнём на опасно близком расстоянии к зрителям. У него захватывало дух и стеклянел взгляд. А дыхание замирало где-то в глубине груди, пока сердце бешено выколачивало пульс по грудной клетке. Вильям злился, когда другие танцовщицы загораживали для обзора тонкую фигуру с высоким рыжим хвостом или сложной яркой причёской. Его взгляд искал Фейн постоянно. И находил.

  Вильям был влюблён по уши. Это даже нельзя было назвать симпатией — настоящие крепкие чувства. Осознанные, переваренные разумом и оставленные подыхать, как звери, на которых не поднималась рука добить. Умрут сами. Когда-нибудь. Десяток цирковых девушек рано или поздно вытравили бы из головы болезненный для сердца образ. Для подыхания любви нужны только время и совсем малость — усилий.

  Это чувства, скрываемые внутри, были совершенно понятны для других вовне. Интересно, кто-нибудь однажды тыкнул Фейн пальцем в Вильяма с вопросом:

Слушай, он ведь по тебе сохнет. Неужели ты не замечаешь?

  Потому что замечали все. А она нет.

  И даже Вильяму было за себя обидно. Он пытался показать не словом, а делом. Но выдавить из себя: «Я тебя люблю, ты мне нравишься» — почему-то было выше его сил. Слова застревали в горле, слова мешали говорить. Они казались лишними, неуместными, глупыми и…были совершенно некстати. Фейни никогда его не любила. Вильяму даже не нужно было об этом спрашивать. Ему и не хотелось удостовериться в отказе больше, чем он то видел своими глазами.

  Он был в этом уверен. И чем сильнее внушал Фейн радушие, дружелюбие, симпатию и счастье, тем отчетливее понимал, что всё это напускное. И пусть с годами магии для поддержки огня дружбы требовалось в разы меньше, Вильям осознавал порочность своих действий. Как и то, что Фейн не осознавала, где заканчивалась правда и начиналось насилие над разумом.

  И тем больнее резанули слух её осторожные слова во время их внезапной встречи внутри маленького фургончика. У Вильяма даже перекосило лицо: казалось, будто в этот момент ему дали по щеке мокрой тряпкой. Или сказали что-то обидное настолько, отчего даже плечо предательски дёрнулось.

  Он так часто врал. И так часто ждал ложь из уст других.

  Что словам Фейн он попросту не поверил. Она была под силой его внушения, а значит, говорила то, что чувствовала. Только ничего из этого не было правдой.

  Он сам угодил в ловушку, которую рыл другому человеку.

  Она сказала, что его любит.

  Вильяму…было больно. Несмотря на то, что он смог внушить себе разумом, что с годами стал к Фейн холоднее и его чувства заметно поутихли, его будто кольнули длинной тупой иголкой в горло. Росток прошлого не давал покоя и царапал сердце едва заметными шипами. Любовь не терпела, когда от неё отказывались. Она обязательно наказывала своих изменников испытанием сильных удушающих мук.

  Зубы сжались до скрежета в челюстях. И Вильям подался вперёд, чтобы положить голову на плечо Фейн для того, чтобы отвести взгляд — предательски разочарованный.

В себе.

  На полу, скукоженный фрактурой ткани, лежал тонкий тканевый поясок. Выкинутый, как напрасный и ненужный предмет, он напоминал Вильяму себя. Он слишком часто чувствовал себя бесполезным вне цирка и немощным — в отношении талантов. И не владей он ментальной магией, его ждала бы подобная участь.

  Выкинутого на пол пояска.

  Только это лицо он Фейн показывать не желал. Вместо этого правая ладонь нащупала около лица девушки прядь рыжих выбившихся волос, с которой так хотелось поиграться пальцами. Накрутить на указательный, едва ощутимо оттянуть вниз. И ненастойчиво подвинуть лицо Фейн к своему.

  В котором после секунд слабости уже воцарились прежние дьявольские огоньки, которые любили топить в себе грешников. Фейн была права: это была маска. Но вросла она в лицо как вторая кожа.

Так тебе всё равно или нужно моё честное слово?

  На этот риторический вопрос, разумеется, не требовал ответа. Вместо этого Фейн ближе привлекли к себе за подбородок, заключая на губах новый поцелуй. Пламенный, страстный, жаркий. Ментальная магия была откинута прочь, ведь иногда даже настоящему лжецу хотелось почувствовать около себя что-то…

настоящее.

  Вильям закрыл глаза от удовольствия и окунулся в новые чувства с головой. Он отринул разумом всё, что могло цариться в голове Фейн и захотел на секунду стать эгоистом: чувствовать самому. Получить наслаждение. Утопиться в удовольствии. И плевать — что подумает об этом человек напротив, когда «придёт в себя». Пожалеет или нет, смутится или будет вспоминать как яркий красивый сон — сейчас это не имело никакого значения.

  И так поспешно на пол к откинутому в сторону лифу костюма и тонкому пояску была отброшена лишняя одежда: юбка и брюки с рубашкой. И их тела слились воедино.

  Подхватываемая руками за бедра, прижатая спиной к деревянной стенке фургончика, Фейн выглядела необъяснимо прекраснее, чем обычно.

  Такой безоружной.

  Такой слабой.

  Ни капли не магом, который мог сжечь другого человека за долю секунды. И Вильям наслаждался этим зрелищем, с каждой секундой

           становясь с ней всё ближе.

  Прикасаясь губами к губами, водя носом по щеке забавные узоры, Вильям улыбался, чтобы и Фейн ему улыбнулась. Он не поверил в её слова о любви, но ему хотелось,

чтобы она их повторила.

+3

12

Love In The Dark

Все это время она глядела в его глаза и, хоть и в полутьме, но видела очертание лица, которое знала наизусть. И от ее взгляда не укрылись дрогнувшая линия скул от сведенных зубов. Она опешила. Остановилась. Замерла. Он злился? Но за что? Неужели она сказала что-то не то? Вот только все это произошло слишком быстро, чтобы что-то разобрать и дать себе хоть какое-то объяснение. По обыкновению скрывая свои чувства, он спрятался в ее волосах, прижавшись крепче. Но эти объятия нисколько не раздразнили в Птичке страсти. Наоборот, ее будто отпустило.

Он разозлился после ее слов, а теперь прячет лицо. Она знала, что через десяток секунд он возьмет себя в руки и вновь, как ни в чем не бывало, посмотрит на нее тем взглядом, который хочет, чтобы она видела. Но семь лет бок о бок с человеком, читающим чужие эмоции не прошли даром. Фейн тоже кое-чему научилась, и теперь она это видела.

Видела, что Вил ей не доверял.

Он не был с ней откровенен. Не дал прямой ответ на ее последний вопрос, а теперь выбирает маску, в которую стоит облачиться. Это было неправильно. Все не так. Горький привкус сладкой конфеты.

Сглатывая подступивший к горлу комок обиды, Фейн подняла руку и погладила мягкие черные волосы. Что с ним происходит? Почему он не может ей рассказать? Неужели за годы дружбы, такой искренней и преданной она не заслужила его доверия? Он всегда был скрытным, но.. неужели он до сих пор не научился доверять? Даже сейчас не мог? Он ведь присутствовал на всех ее репетициях. Первым бежал с салфетками и водой, если она расшибалась. Выступления всегда смотрел. И она всегда думала о нем. Заботилась, чтобы вовремя поел. Штопала одежду. Даже к тиграм этим ужасно страшным ради него в клетку вошла.

Но он ей не доверял. И это осознание больно хлестало сердце.

Ведь там, где нет доверия, не может быть и любви.

Он отстранился от плеча и посмотрел на нее. Это вновь был прежний Вильям, надменно улыбающийся, будто бы что-то задумавший, взявший себя в руки. Он был прекрасен. Эта маска, отрепетированная за много лет, выверенная, словно поставленный для номера танец, она была идеальна и идеально подходила моменту. От него было бы просто не оторвать взгляд. Но теперь Фейн не могла на него смотреть. Слишком бросались в глаза лицемерие и фальш. В любое другое время это было простительно. Но не с ней. Бога ради, не сейчас!

В уголках глаз появилась влага. Фейн отвернулась, чтобы не видеть этих губ, чтобы он не дразнил ее мнимой искренностью. Но ее голова была повернута обратно, и, не дав ей что либо сделать или сказать, он просто накрыл ее своим поцелуем.

В ту секунду это было неуместно. В ее груди поселилось непонимание, горечь, обида. Нужно было спросить, во всем непременно разобраться. Возможно, если поговорить, он поймет, что ему нечего опасаться. Что можно быть с ней открытым. Хотя бы.. в такие моменты. Фейн даже открыла рот, чтобы возразить, но словам не дали слететь с кончика языка.

Он впервые поцеловал ее. Проявил свое желание, обрушив на нее свою страсть и пылкость. За поцелуем она потеряла из виду его лицо, краски смазались, остались только тактильное восприятие и внутренняя буря в душе. И вот тогда она ощутила его искренность. Словно, убрав детальку мозаики, не подходящую по форме к общему рисунку, стали четче видны контуры, яснее мотивы. Что бы Вильям не чувствовал по отношению слов, которые она сказала, зачем бы не скрывал это, больше он не таился. Этот искренний порыв, эта страсть она просто сбивала с ног, затапливала и обезоруживала. За одну ложь, он подарил ей одну правду.

И птичка была поймана.

Она чувствовала его пальцы на своих бедрах, торопливо срывающих юбку. Ощущала его нетерпение, когда он стряхивал с плеч рубашку. Помогала избавиться от брюк. Он снова манипулировал ее чувствами, прикасаясь горячим телом, вжимая ее в стену, коленом вновь раздвигая ноги и приподнимая ее над полом. Заставляя раствориться в горячих напористых прикосновениях, в жарком дыхании и поцелуях. Заставляя поверить в то, что сейчас между ними нет фальши.

В ее груди вновь вспыхнуло едва угасшее пламя, и она улыбнулась в ответ на его улыбку. Но сейчас Фейн чувствовала, что может это контролировать. Она могла обуздать его в любую секунду, прервать череду поцелуев и объятий, отпустить бледные плечи и перестать сжимать ноги на узких бедрах. Но все это зашло слишком далеко. И не взирая на доводы разума, звучавшие в голове все тише, ей просто не хотелось ничего останавливать.

И в то время, как мысли стихали, отходили на второй план и окончательно растворялись, на смену им все ярче приходили эмоции. Колкое чувство в груди, электрическими разрядами расходившееся по всему тело до кончиков пальцев. Волнительные вдохи и искусанные губы. Его выдох и дернувшийся кадык, когда он делает глотательное движение. Острая линия скулы и аккуратная раковина уха. И маленькая черная точка возле самого глаза. Она не могла удержаться, чтобы не поцеловать ее, нежно прикоснувшись губами. Это была, несомненно, глупость, но Фейн почему-то нравилась мысль, что до нее эту родинку еще никто не целовал.

Она впутала бордовые пальцы в его волосы, чуть отклоняя голову назад, и осыпала короткими, но жаркими поцелуями его шею. И чем дальше она во все это погружалась, чем глубже уходила с головой с соблазнительное чувство страсти, тем назойливее где-то на самом краю мозга пульсировало маленькое неприятное чувство. Чувство, сложенное из его недоверия. Чувство, возникшее из-за его фальши. Тонкая иголочка страха, почти неощутимая, легко перебиваемая, но так полностью и не заглушенная сверлила нерв, ведший к сердцу.

И, поддавшись в какой-то момент этому страху, Фейн добралась до уха Вильяма и тихо попросила.

- Только не бросай меня, пожалуйста.

Ее пальцы судорожно скрежетнули по его спине, словно стыдясь собственных слов. Фраза могла быть понята двояко, но вряд ли в этой ситуации они относились к ее положению в его руках. Даже находясь в интимной близости, растворяясь в "здесь и сейчас", Птичка не могла не думать о завтрашнем дне. И без Вильяма он казался ей очень холодным и пугал своим одиночеством. Настолько, что даже арена цирка не могла бы осветить его своими огнями.

+3

13

https://i.pinimg.com/550x/c4/67/37/c46737d07b4735236b06d63d8e6c46a8.jpg

Как это расстраивало.

  Дрессура — тонкая материя, но иногда так хотелось спустить животное с поводка. Спустить и посмотреть: как оно будет себя вести? Отгрызёт ли тебе руку, поластится ли о твоё плечо, почувствуешь ли ты к нему доверие — когда вы останетесь один на один и между вами не будет этой уродской печати ментальной магии. Ведь именно тогда ты ощущаешь искренность: когда находишься с тигром в одной клетке, а пистолет забываешь снаружи. Беззащитный. Открытый. Доверяющий.

  Вильям видел: его питомец пытался сбежать.

  Едва он ослабил «поводок», лицо Фейн изменилось. Это можно было ощутить даже по её спокойному дыханию. Вильям видел, как страсть мгновенно потухла в её глазах, с какой неуместной нежностью она коснулась руками его волос, будто бы решила пожалеть. Как между ними выросла пропасть — их тела были разгорячены, но в тот момент о пробежавший между ними холодок можно было уколоть пальцы. Он видел проступившую в уголках её глаз влагу — но она не вызвала в нём жалости. Ему словно дали пощёчину.

  Больно.

  Холодно.

  Неприятно.

  Фейн будто царапнула своей звериной рукой ему по самолюбию, и от него остались одни кровоточащие раны и язва размером с город. И Вильям разозлился: его лицо оставалось такой же безупречной маской, но движения стали более рваные и грубые. Он не жалел её своей пылкостью, он не давал ей нежность и аккуратность, уместной к невинным девушкам.

  Лишь грубая страсть. Звериная, неприкрытая.

  Злая.

Никогда. Я никогда тебя не оставлю.

  Его голос звучал спокойно, когда он впечатывал Фейн спиной о стенку фургона. Этот ритмичный стук её лопаток о затхлые деревяшки ласкал ему слух подобно любимой мелодии. Вильям разгорался сильнее. Когда расцарапывал ей бёдра короткими ногтями, удерживая на весу. Когда вжимал её напором тела в стену, мешая дышать. Его лицо не стало мягче, когда она поцеловала ему шею, не изменилось и от её пламенного взгляда. Лишь когда она коснулась родинки под глазом: едва заметная улыбка прокралась Вильяму на лицо, но была спрятана за долю секунды. Как она угадала? Это простое прикосновение к нижнему веку подарило столько удовольствия, что Вильям почти простил Фейн её бунт.

  Он утробно заурчал от наслаждения: привыкший скрывать от людей свои эмоции, в ту секунду он позволил себе быть настоящим и не прятаться: реагировать, когда ему приятно. Обрывать, если где-то Фейн ступила не туда. Пусть она видит и слышит. Пусть исследует его тело как карту.

  Он не давал ей инициативы: мысль обладать Фейн так, как ему хотелось, затуманивала рассудок. Он хватал её за волосы, оттягивая их назад, и открывал вид на затемнённую тенями шею. Вильям не целовал: он жадно кусал каждый миллиметр кожи, чувствовал языком пульсирующую артерию около челюстей, и этот пульс щекотал ему нутро и воображение, заставлял таять от захлестнувших голову эмоций. Яркие пятна бордовой крови, красная от грубых ласк кожа Фейн перед глазами — тонкая черта между страстью и насилием.

  Ведь именно такова была их настоящая грань дружбы.

Я тебе обещаю.

Его слова не вязались с лицом, не вязались с настроением и были сказаны так легко, будто он не вкладывал ни капли усилия в своё обещание. Как фальшивые слова, которые произносят девушкам, когда хотят затащить их в постель.

  Что, собственно, он и сделал.

  Душа Вильяма взорвалась ликованием: эта жертва была ему самой желанной. И не шла ни в какие сравнения с теми гимнастками, с которым он делил постель. Одно лицо, сменяющееся на другое: блондинка, брюнетка, рыжая, высокая, низкорослая, статна, сдержанная или страстная.

  Иное дело — твой друг.

  Иное дело — та, что никогда не замечала твоих искренних чувств, когда они ещё были живы.

  Ему так хотелось сделать ей больно. Ему так хотелось сделать ей приятно: чтобы Фейн никогда не забыла эту ночь, чтобы эта ночь навсегда травмировала её нутро и очернила душу. Чтобы она помнила. Чтобы она сравнивала.

  Чтобы Фейн страдала. Как когда-то страдал он.

  Вильям ластился сильнее, и, словно по щелчку пальцев, он сбавил пылкость на чувственность: заключил лицо Фейн в свои ладони, мягко и вкрадчиво поцеловал — будто пытался разжечь в ней любовь. Не ментальной магией, как он привык, — а своим телом. Руками, торсом и лицом. Собственными похороненными чувствами, которые он достал из глубокого склепа.

  Пусть она смотрит.

  Пусть наблюдает.

  Пусть верит, что всё контролирует. Ведь в этот момент это действительно было так. До очередного мгновения, когда Вильяму нужно будет затянуть на её шее поводок, если она решит сорваться.

  Потому что сегодня она поймана.

  Поймана и принадлежит ему: вся без остатка.

Ты меня любишь, Фейни? — Вильям спрашивал её, смотря в глаза, чтобы она не могла отвести взгляда.

Чтобы не могла уйти от ответа.

  Там, на другой стороне дверей, человек, ожидающий своего часа, болезненно напрягся. Он понимал: по звукам шуршащей одежды, по тяжёлым вздохам из-за стен, что эта битва им уже проиграна. Но не желал упускать шанса ухватиться за спасительную нить: он всё мог неправильно понять.

  И если ранее щебетание Фейн Нейтан ещё с натяжкой мог списать на «люблю как друга», то этот голос Вильяма он внимательно воспринял как знак. Плечи Нейтана напряглись, а голова опустилась.

  Его зелёные глаза нашли в тлеющем огоньке факела остатки своего разбитого сердца.

  Вильям знал, что Нейтан слышал.

  Вильям ждал, когда Фейн скажет правду. Ведь в глубине души он и сам желал:
услышать этот ответ.

+1

14

Словом можно ранить, словом можно убить, словом можно исцелить.

Как несколько слов могут перевернуть все? Если они сказаны тем самым человеком в ответ на заданный вопрос.

"Никогда" - билось у нее в голове. "Я никогда тебя не оставлю" - разливалось по телу горячей лавиной, окрыляя сердце и пробуждая ото сна порхающих в груди бабочек. Она так ему верила! Ей так хотелось, чтобы это было правдой, что ни на секунду не усомнилась. Крепче стиснула его в объятьях, желая прижать к сердцу и разделить это пьянящее чувство восторга. Когда оправдываются твои ожидания, а страхи уходят. Когда ты освобождаешься от давящего чувства, и остаются только счастье, любовь и свобода. И в этот момент она и вправду была самым счастливым человеком на свете.

Счастлива настолько, что не могла ему ни в чем отказать. Даже когда стыд от собственной неопытности и юношеского страха накрыли ее, прилив краснотой к щекам. Он умел. Умел все и знал, что нужно делать, как ее касаться и где. Ее напряженные мышцы бедер и нижней части живота он словно бы и не заметил. Грубо, быстро, опытно. Она успела только тихо вскрикнуть и приоткрыть рот, чтобы попросить быть осторожным. Но слова затерялись во взрыве нахлынувших ощущений. Она не знала, куда деться, как пережить это, когда все тело становится единым открытым нервом, и любое его прикосновение - от скольжения запястья по виску, до касания треугольника рыжих волос на лобке - откликалось ярким ожогом. И Вильям не давал ей опомниться. Он царапал кожу, хватал за волосы и целовал так жарко, что отмеченная забывала, как дышать.

Я тебе обещаю.

Вместо ответа лишь короткий и тихий, плохо сдерживаемый стон. Ей стыдно за себя, не хочется, чтобы кто-то услышал, чтобы кто-то узнал. Их движения и без того слишком шумны: скрипят под ногами половицы, падают вешалки с костюмами, а ее спина слишком громко стучит о стенку. Кажется, весь мир теперь знает, и никогда уже не будет прежним.

Ей страшно и жарко. Она вся горит, ее тело накалено словно печка. Она переняла у Вила движения, хватая за волосы и его, проводя рукой по его предплечью, отвечая на каждый поцелуй двумя. Прижимая его нос к груди, вновь нашла его родинку под глазом и накрыла еще одним поцелуем. Когда она сделала это в прошлый раз, ей показалось, что ему это особенно понравилось. И на этот раз поцелуй вышел более долгим и чувственным. В конце даже слегка прикусила кожу скулы, вновь и вновь касаясь губами черной точки.

Она бы сделала это еще и еще. Ей нравился отклик. Нравилось, что он отвечает на ее прикосновения. То замедляясь, то становясь неудержимым. Она слушала его дыхание, подмечала изменения. Она открывала его с совершенно новой стороны, и тем волнительней было осознавать, что и он узнавал ее.

Но вот он берет ее лицо в ладони и, глядя в глаза, задает свой вопрос.

Ты меня любишь, Фейни?

Конечно! - ни секунды задержки. И только потом до разгоряченного мозга доходит, что он спрашивал другое. Ее глаза расширяются, взгляд становится потерянным. Она еще не думала, не разобралась.. разве можно так спрашивать? Но гормоны бушуют, кровь бурлит в венах, и остро волнительное ощущение от его проникновения не оставляют и шанса на рассудительность. Закусывая губу, она кивает. Брови ее изогнуты. Она, словно щенок, заглядывает ему в глаза, сама пугаясь собственного признания. Но так она чувствует в эту минуту. Она не знала, но его вопрос заставил решить этот вопрос, и с каждой секундой, после нерешительного кивка, ее убежденность в том растет. Да. Да, конечно, она любит его. Как может быть иначе? Все сходится, и Фейн накрывает светлая радость. Она смущена, но улыбается и тянется к его губам, чтобы вновь раствориться в поцелуях и не казаться самой себе такой уязвимой.

Ее губы спустились ниже. Здесь не место стыду и нечему смущаться. Так Фейн решила для себя, потому что не хотела упускать ничего из того, что сегодня произойдет. Не хотела, чтобы все эти глупые девичьи чувства мешали ей наслаждаться Вильямом и их близостью. Ей было интересно все его тело, и она, преодолевая отринутые чувства, смело его исследовала.

А ты? - прошептала, медленно и с особым наслаждением касаясь губами остро выступающих ключиц. - Ты меня любишь?

Дойдя до яремной впадинки, остановилась, завороженно глядя на то, как мерно вздымается его грудь, переводя взгляд ниже и открывая для себя возбуждающий вид соединенных вместе тел. Стыд снова заливает щеки, но она не отводит взгляд, гоня прочь неуместное и все больше и больше наполняясь решимостью. Он обещал никогда ее не бросать. Что бы ни было дальше.. Ее рука нащупала его горло, и пальцы сомкнулись. Чуть сильнее, чем надо, но достаточно для того, чтобы подтащить его к себе и жарко приникнуть губами к ямке на груди. Почувствовать солоноватый от пота привкус его кожи, вдохнуть его запах, услышать ритмичный стук в груди.

Любовь это всегда приятная вишенка на креме пирожного-корзиночки страсти. И Фейн ощущала это всем своим нутром. Ее пламя разгоралось с опасной скоростью, норовя выплеснуться через край и захватить самого дорогого для нее человека на свете. И своим вопросом Блауз только подлил в этот костер керосин, заставив осознать и почувствовать эту самую сладость.

+1

15

Подо…

  Вильям не любил чувствовать себя слабым. Не любил ощущать себя уязвимым. Ему нравилось тянуть людей за канаты нервов и наблюдать. Ласкать, мучить, издеваться и демонстрировать власть: но не ту, что можно было ухватить руками. А ту, что позволяла слышать чужие стоны, видеть напряжённые лица, когда от удовольствия убивало волю и человек становился похожим на тряпичную куклу. Мягкий пластилин — делай с ним что вздумается.

  Вильяму было так неловко, когда кто-то делал с ним то же самое. Первое прикосновение — ватные ноги. Второе — спёртое дыхание, и это лишь начало пути.

  Ему сламывали волю. Его гнули под себя.

  Вильям был повихнут на контроле, и ему нравилось, когда события развивались по его сценарию. Он любил тянуть за поводок, любил, чтобы ему смотрели в глаза, любил наблюдать за своими «жертвами», цепляя взглядом каждую деталь их поведения. Как они меняются: когда им больно, страшно, когда страсть застилала им взгляд или в форсированном вдохе открывался рот — и кислорода на двоих становилось слишком мало. Он чувствовал себя королём. Он чувствовал себя главным на этой сцене, умело потягивая жертву за ниточки как кукловод.

  Но в этот момент он сам был похож на жертву.

  Как Фейн умудрялась коснуться
именно тех струн, которые вызывали в нём волнение? Как она била наугад и попадала в десятку? Почему Вильяму в тот момент было стыдно поднять на неё глаза?

  Он не любил чувствовать себя слабым, но плавился от таких прикосновений сильнее. Нельзя сказать: «Будь ведомой». Нельзя. Это не по правилам.

  Это неинтересно.

  Фейн превращала его каждый натянутый нерв в крошево. Вильям не заметил её грубых хватков по образу и подобию своих, но сполна ощутил её нежность. И она накрыла его с головой.

  Он отклонил голову назад, подставляя правую щёку её поцелуям. Его волосы на макушке были зажаты Фейн в тисках, но ему даже не хотелось сопротивляться. Этот момент ему лишь хотелось продлить чуть дольше: то, как она касалась губами нижнего века, то как мимолётом задела ресницы в углу глаз, и как горячо касалась её грудь его тела.

  И губы, они сводили с ума.

  Мягкие касания в подглазничной области заставляли прогнуть шею от удовольствия, почувствовать, как чужие пальцы на макушке рефлекторно чуть ослабляют хватку, когда им поддаёшься. Вильям утробно и гортанно выдохнул: из его груди раздался звук, похожий на урчание кота — тихий, но интимный, сигнализирующий о том, что действия Фейн здесь и сейчас ему приносят наслаждение.

  В ответ на нежность — сам проявляешь нежность.

Вильям счастливо улыбнулся в ответ на кокетство на границе страсти и игры: он почувствовал кожей нижнего века то, как влажно скользнула языком Фейн по его родинке, а после — легко сомкнула на ней края передних зубов. И после этой ласки Вильям поднял на неё глаза — и впервые смотрел с нескрываемым обожанием.

Такой Фейн нравилась ему гораздо больше: со стыдливым румянцем на щеках, искусанными его жадностью губами и перепутанными волосами, взъерошенными грубым трением о стенку. Глаза Фейн были полузакрыты от страсти, а грудь поднималась от частого дыхания. Ни капли опрятности. Ни грамма фальши. Она его не боялась — она принимала правила игры. Её даже не приходилось к этому «подхлёстывать».

  Она даже сказала ему то, что он желал услышать больше всегда на свете. Она его любила.

  Но глаза Фейн будто его боялись и смотрели испытующе: на мгновение Вильяму показалось, что она жалеет о своих словах и смакует их на собственную искренность. Это заставило его опомнится. Это стёрло выражение превосходства. Вильям нахмурился, будто этим этим замешательством она огрела его пощёчиной по лицу.

  Вильяму было недостаточно, чтобы эти слова просто услышал Нейт. Он был уверен, Нейт услышит: и в этот момент его сердце разобьётся. Вильям сам хотел знать правду: когда смотрел Фейн глаза в глаза, когда видел её секундное замешательство.

Он ждал. И она кивнула. Но спросила его то же самое.

Искренность в ответ на искренность. Честный обмен. И самое важное — справедливый. Но он её не понимал. Фейн задала этот вопрос с такой же лёгкостью, как продолжила ласку, будто кольни её ответом — между ними ничего бы не изменилось.

  И Вильяма удушило. В прямом и переносном смысле. Он не ожидал этого вопроса и оказался им обескуражен: руки, сомкнувшиеся на его шее, помешали ему ответить нормально. Это было похоже не хрип:

Да.

  Моменты терпения и разговоров подошли к концу. Лишь один из них знал, кто так громко выругался за дверью фургона и чьи шаги отдавали ритмично удаляющимся стуком в противоположную сторону. Вильям слышал эти звуки отдалённо. Но надеялся, что Фейн их не слышала вообще.

  Сейчас ими обоим было не до этого.

  Страсть перешла в сопротивление: короткие ногти Вильяма опустились на ладони Фейн, чтобы высвободиться из удушающих тисков. Блауз чувствовал амбивалентность: его обдавало жаром от прикосновения к ключицам и ярёмной впадине, но пальцы на шее спутывали нежность, превращая её в похоть. Этот контраст заводил нервы и заставлял схватить Фейн за волосы вновь: отдернуть от стенки и свалить на половицы.

  Пусть выберет что-то одно.

  А смятый костюм одной из девушек-подруг, скинутый с вешалок, ей в этом поможет. Хотя бы не даст замерзнуть на полу. До момента, пока к ней заново не прикоснутся. Пальцами по коленям, по бёдрам, до тонкой линии талии и вверх — прижатая к полу Фейн выглядела испуганной Птичкой, которую хотелось защитить и укрыть собой.

  Пощекотать россыпью поцелуев по животу, скользнуть пальцами ей в ладони, чтобы перекрестить руки друг с другом. Посмотреть в глаза ещё раз — чтобы Фейн уже никогда не задавала этого вопроса.

  Любовь — это полоса.

  Белая — с нежностью, заботой и лаской. С поддержкой друг друга, с бинтами, когда разобьют колени или укусит зверь. И искренностью признаний. С честностью.

  И полоса чёрная: с горячной страстью, грубостью и желанием обладать без остатка. С пламенем, который разгорается сильнее.

С пожаром, который отложится в памяти надолго.

+1

16

https://lh3.googleusercontent.com/proxy/9j4EpbXk3k5WCiY36MbAlXIujMT5nTKSUslgGXDD5npd2A4gnmDm16mG7Qnm8veBmD0ctbB3hxJ7_9uaviyCDGpXUNM0EsZ0PdMgkzie_xc

Она и сама до конца не понимала, какой опасный задала вопрос. В ту минуту ей все казалось очевидным: не могло быть по-другому, он не стал бы ее трогать, не испытывай сам к ней таких же чувств. Как само собой разумеющееся - заниматься любовью, когда любишь.

И только после ответа кольнул острием неоправдавшийся страх - что было бы, скажи он "нет"?

Ее губы на мгновение замерли, переживая этот укол, который быстро растворялся в переполнявшей ее нежности. Это было похоже на испуг человека, резко остановившегося перед обрывом. Чувство так и не грянувшей, но промчавшейся так близко беды. Ей не было бы все равно, ответь он "нет". Это разбило бы ей сердце. И гораздо сильнее, чем она могла представить несколько минут назад.

Но этого не произошло, и бабочки вновь вспорхнули со своих мест, разжигая ее страсть с новой силой. И заглушая чьи-то шаги, спешно удаляющиеся от фургончика.

Вильям коснулся ее пальцев на своей шее, и Фейн поспешно отдернула руку, опустив ладонь на его грудь. Она боялась сделать что-то не так, боялась, что ему не понравится. В таких вещах не могло быть репетиций, все следовало делать идеально с первого раза. И тем было проще, что Вильям сам знал, чего хотел, и не стеснялся это брать. В его руках она не чувствовала себя неловкой, а, наоборот, желанной. Она могла бы без оглядки отдавать ему всю свою нежность и любовь, что переполняли ее. Но она ничего не умела. В отличие от тех девушек, с которыми раньше встречался Вильям. И все, что она могла ему предложить - свои искренние чувства и невинность.

Счастливо взвизгнула и крепко обняла его голову, когда они совершенно неожиданно переместились на пол. Кожу на талии царапнули пайетки от чьего-то костюма. Птичка скрывала все еще терзавшее ее смущение за улыбкой, отпуская руки и позволяя ему забрать их вверх. Ночной воздух прошелся по ее телу волной мурашек, словно еще один любовник, без зазрения совести касаясь самых сокровенных мест. И маленький огонек в тусклой керосинке вспыхнул ярче, когда тело Вильяма накрыло ее.

- Вил...

Жаркие поцелуи и тесный контакт. Его пальцы по ее бедру. Так хотелось передать ему все, что она чувствует! Но никакие слова в мире не могли этого сделать. И чем напористее становились его движения, тем сильнее разгоралось в ней желание. Не хватало того, что ее ноги обвили его бедра. Не хватало ощущения тяжести его тела на себе. Ее пальцы тянулись дотронуться до его, а спина сладко выгибалась навстречу поцелуям.

Воздух вокруг них раскалился. Ее волосы разметались по разноцветному шелку, словно язычки пламени. Выпутала левую руку из его пальцев и, опустив ему на щеку, притянула к себе. Их губы соприкоснулись в обжигающем поцелуе. Фейн жадно приникла к нему, забирая долгий поцелуй, неловко стукаясь зубами, улыбаясь и кусая губы. Его горячее дыхание - так умопомрачительно близко - оказалось для нее словно наркотик. Она хотела слышать его все время: у рта, на подбородке, у виска, возле уха. И, разгадав его слабость к прикосновениям в области родинки, она не могла удержаться, чтобы вновь к ней не прикоснуться. Ей доставляло безумное удовольствие то, как он вздрагивает и шумно выдыхает воздух при этом. Как тает от этого простого жеста и, кажется, даже мурчит. Как это заставляет его улыбаться и стискивать ее в объятиях сильнее.

И случилось непредвиденное. Сжатый вокруг эфир, что, словно спичка, только и ждал любой искры, нашел внезапный выход ее страсти. По полу вокруг них прокатилась огненная волна, и доски вспыхнули тугим кольцом низкого пламени, опоясывая лежащую на костюмах пару. Пламя, в первую секунду казавшееся совершенно неопасным, без контроля стало быстро пожирать кислород и висевшие тряпки. И через минуту фургончик озарился ярким светом, в нем стало жарко и трудно дышать. Огненные языки быстро перекинулись с вешалок на табуретки, принялись за комод и стали лизать стены. Запах горящего дерева и ткани врезался в сознание Фейни слишком поздно. Они лежали в кругу, нетронутом пламенем, словно огонь ими совершенно не интересовался. Но все остальное вокруг них полыхало.

+1

17

https://forumupload.ru/uploads/001b/2e/0d/68/t531654.jpg
Она была похожа на огонь.

  Ей хотелось любоваться, наблюдая каждую черту. Наслаждаться драгоценными минутами, которые им выдело время. Эта неприкрытая откровенность, пылкая чувственность открывали Птичку с новой стороны. В ней не было ни капли эгоизма: она хотела отдать всё, что в ней было, и не требовала ничего взамен. Оголённые нервы и чувства, отброшенный стыд, настоящие страсть и нежность, в которых Фейн была самым наблюдательным слушателем и внимательным зрителем, завораживали. Вильям видел, как она старалась: как читала его реакцию, как повторяла его движения, прикасаясь там, где ему это особенно нравилось. В Фейн угадывалась любовь — не только на уровне слов, но и на языке тела. Тот, кто любит, отдаёт. Тот, кто любит, не отнимает.

Фейни, — голос Вильяма звучал ласково.

  Он шептал ей нежности на ухо, обжигал кожу горячим дыханием. Это такая ерунда: слова о том, как она красива, слова о том, как он её восхищён. Из его уст звучало всё то, что могло касаться сердца: слова о внимании, любви, обещание никогда не оставлять. Фейн преподносили их на блюдечке с золотой каёмочкой совершенно добровольно. Ей даже не приходилось спрашивать. Ей нужно было лишь молчать и слушать. Вильям умел «петь красиво». Он всегда умел подобрать именно те слова, что были нужны здесь и сейчас. Именно такие, что трогали сердце до самых глубин.

  Вильям был эгоистом.

  Его нежность была игрой настроения и контрастов. Каждая мелодия его поведения была выверена подобно отрепетированному номеру: оставалось лишь составить программу. Там, где он грубо хватал Фейн за волосы, где болезненно сжимал кожу в тисках, сквозили истинные мотивы: он натягивал терпение Огненной Птички подобно канатным прутьям, он испытывал её на прочность и терпеливость. За секунду до наслаждения, за мгновение до удовольствия — и обрывал резким ударом нового настроения. Ему нравилось это замешательство. Ему нравилось чувство недовольства, которое нельзя показать. Оттягивать эйфорию, накалять добела. В этом всегда была его истинная сущность: ему нравилось мучить людей. Но для каждого была своя камера пыток. И для Фейн особенная.

  Нежность заканчивалась там, где кончалось терпение. Страстность обрывалась грубостью, грубость — нежностью, и так по кругу. Чтобы Фейн устала. Чтобы эта игра вымотала её до основания.

  И тогда он даст ей насладиться. И тогда, на пике напряжения, он даст ей необходимую разрядку.

Фейни.

  Он повторит её имя снова и снова. Он будет касаться волос, заправляя их за ухо, водить носом по шее и дышать в приоткрытые губы. Он будет наблюдать за каждым её жестом, за каждым напряжённым мускулом — чтобы она видела его взгляд.

  Как он на неё смотрит.

  Как по-своему он её любит.

  И в этот момент время замрёт. Но они придут в себя уже скоро.

  «С огнём не играют» — известная истина, и причина достаточно понятная. Но как не играть с огнём, если его носитель — человек? Плоть и кровь, тело и магия? Ответ прост: никак. Влюблён в укрощающую пламя — будь готов к ожогам.

  В любое время. Но Вильям не думал, что так скоро. Не сейчас! В самом деле: сложно было выбрать минуты более неподходящей.

  Но пламя упрямо больше, чем упрям человек. Оно поглощает, оно распространяется, оно обжигает лёгкие, лишая необходимого кислорода. Вильям впервые отрывает взгляд от лица Фейн и видит, как язык пламени перекидывается на стул с висящим сценическим костюмом, который он снял полчаса назад. Но его пугает не это.

  Гримерная горит. Они с Фейн так увлеклись друг другом, что не заметили, как пожар достиг высот потолка маленького фургончика и обуглил белую краску в чёрное пятно. Единственное маленькое окошечко запотело. Пламя подобралось совсем близко, и Вильям пришёл в себя.

Фейни, мы горим!

  Его голос вытянул подругу из неги. Вильям опасливо оглянулся по сторонам: выход был перекрыт столбом пламени. Слепящие искры сверкали на передвижной полке с вешалками и нарядами. Ночник, стоящий одиноким ненужным воином в другом конце фургончика, так и оставался недвижим. Возгорание произошло не от него: слабый огонёк беззащитно горел за заляпанным пальцами стеклом.

Вильям понял, от кого шла беда. Но сейчас было явно не до выяснения отношений.

Вставай! — он сел и одёрнул подругу за локоть, заставляя принять сидячее положение. — Если сможешь это потушить, буду премного благодарен!

  Вильям кинулся за графином с водой, стоящем на туалетном столике для грима. Это был их путь к спасению (если Фейн не сможет укротить пламя), чтобы выбраться из фургона живыми. Расчистить хотя бы дорожку к дверям — и можно будет бежать. Вильям небрежно плеснул водой на лежащее на полу платье с пайетками и хлестнул мокрой тряпицей в горящий шкаф.

  Не сработало. Вместо того, чтобы спрятаться, огонь сверкнул ярким заревом и перекинулся Вильяму на плечо. Блауз коротко вскрикнул и хлопнул ладонью по загоревшемуся предплечью, выпустив кусок ткани из рук. Огонь коснулся кожи, обуглив её в мясо до мяса. Эта жгучая изнурительная боль испортила весь вечер.

  Вильяму почему-то показалось, что ему в спину влетел бумеранг.

Фейни! Не спи! Помогай.

  Одна страсть, одна ошибка — они оба могут погибнуть.

Тушение пожара

Критическая неудача

+1

18

До чего же не хотелось прерываться!

Плевать на все вокруг! Даже если бы в фургончик сейчас вошел сам Барнум со всей труппой, это не заставило бы Фейн остановиться. Руки, только что обнимавшие любимого человека, уже спустя секунду ощущают лишь воздух. Но холода, что должен был тут же объять, она не почувствовала. Жар от огня, будто их обоих кто-то переместил в топку, удивил девушку. Она приподнялась на локтях и обвела гримерную рассеянным взглядом.

Все вокруг полыхало. Огонь кусал тонкую ткань костюмов, перебирался с вешалки на вешалку и обнимал комодик. Вил уже взвился на ноги, хватая графин с водой и выплескивая на тлеющую юбку ее костюма. Пламя с шипением подутихло, но только для того чтобы высушить мокрое пятно и вновь приняться за тонкий шифон. Даже если бы в распоряжении дрессировщика были еще десяток графинов, он ничего не мог бы сделать такому пожару. И он сам это понимал.

Фейни! Не спи! Помогай.

Двинув с досады скулами, она протянула руку растопыренной пятерней вверх и в раздражении очень властно стянула нити эфира. При манипуляции стихией, как при дрессуре дикого животного, важна была уверенность. С огнем Птичка работала много, и многие движения были доведены до автоматизма. А вот веры в себя ей постоянно не хватало. Будучи по натуре весьма скромным человеком, Фейн было сложно заставить кого-то себе подчиняться. Или что-то.

Но не сейчас. Сейчас это был сильный, уверенный жест опытной укротительницы огня, что ни на секунду не задумалась о возможности неподчинения. Красная рука сжалась в кулак, будто держала пучок туго натянутых канатов, и послушный ее воле эфир, стал быстро наполнять огонь, вливаясь в него и повторяя очертания, колыхаясь в такт, одновременно разрастаясь и ширясь. А потом Птичка жестко потянула рукой вниз, управляя эманациями, сокращая эфир, а вместе с ним и пламя. И как бы огонь не сопротивлялся, как бы ни хотел продолжить свое пиршество, отмеченная ему этого не позволяла. Она буквально задушила его, схлопнув в ничто.

Не прошло и тридцати секунд, как гримерную вновь накрыла темнота. И только крошечный огонек в светильнике, ошарашенно наблюдавший разразившуюся перед ним бурю, сейчас тихонько жевал свой фитилек, радуясь тому, что магия не потушила и его.

Воздух был высушен и отравлен неприятным запахом горелой ткани и полопавшейся краски, расплавленного пластика и жженой бумаги. Три четверти гримерки выгорело до черноты, и только небольшая часть у выхода еще могла порадовать глаз желто-розовым флисом и струящимся красным шелком.

Фейн разочарованно опустила голову на локти и тихо застонала. После такого о возобновлении прежней волшебной атмосферы и мечтать было нечего. Ко всему прочему, теперь еще придется оправдываться перед Барнумом. А ущерба цирку нанесено на многие месяцы отработки. Наверное, он теперь возьмет ее в натуральное рабство, пока не отработает все до последней крохи. Да и черт с ним!

С улицы вновь потянуло прохладой. Ночной воздух быстро выдувал запах гари. Фейн поднялась с тряпок и поежилась, стыдливо обнимая себя руками. Она перевела на Вила смущенный взгляд и улыбнулась.

- Прости. Я, кажется, перевозбудилась немного.

Что бы сейчас между ними не произошло, они все равно оставались друзьями. Ничто не могло стереть тех семи лет, что они бок о бок работали в цирке, помогая друг дружке и иногда даже понимая друг друга с полуслова. В эти минуты Фейн была особенно уязвима. Она была смущена и совершенно не знала, что теперь делать. Сказанные на волне страсти слова были слишком серьезными, чтобы просто о них забыть. Но как начать такой разговор, Птичка не знала. Только бросила на Вильяма виноватый взгляд и стала поднимать с пола нетронутые огнем тряпки, чтобы поскорее накинуть их на себя. А еще она старательно отводила глаза, слегка розовея скулами и боясь зацепить взглядом обнаженное мужское тело. Особенно ниже пояса.

- Вот мне теперь влетит от Барнума! - наигранно весело, хохотнула она, расправляя в воздухе ткань и понимая, что юбка безнадежно испорчена, а в одном лифе до своей палатки вряд ли можно добраться. - Даже если мы сейчас сбежим, он ведь все равно догадается, кто виновник.

Это было правдой. Рисунок выгоревших досок был слишком странен для случайного возгорания. Взять хотя бы круг нетронутых огнем досок в углу фургончика. Да и лампа - единственный правдоподобный подозреваемый - вовсе не была опрокинута или разбита.

И в другое время неминуемые последствия за столь серьезный проступок страшно испугали бы танцовщицу. Она бы нервничала и переживала. А, может, даже сама бы пошла к Барнуму, чтобы во всем тут же повиниться. Но сейчас все было по-другому, и ее мысли витали совершенно в иной области.

Он сказал, что тоже любит! После стольких лет дружбы. Это было так.. неожиданно и откровенно! Хотя, если подумать, если дать себе вспомнить прошлое и покопаться в деталях, Фейн, наверное, могла бы придти к выводу, что это было где-то даже логично. Близкие друзья в детстве. Им ничего не мешало влюбиться друг в друга в юношестве. Хотя отмеченная никогда бы не подумала, что такое вообще возможно. Не с ней.

Фейн почувствовала, как щеки вновь непроизвольно пощипывает от прилившей крови, и поспешила стереть выдающую ее чувства красноту нижней частью ладони.

Укрощение огня

успех

+1

19

Играешь с огнём — будь готов к ожогам.

  Пламя и женщина — взрывоопасная смесь, и неумелое использование и того, и другого может привести к последствиям. Нужно быть аккуратнее, когда умудряешься играть с двумя огнями сразу. Огонь обязательно тебя поранит, ведь такова его сущность.

  Но как объяснить это тому, кто игнорировал любые правила и предпочитал обжигаться, нежели идти проторенной дорогой?
https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/87162.png

  Вильям Блауз всегда был упрямым и напористым. Он отрицал порядок, презирал дисциплину, ленился и устраивал бойкоты. И всегда получал за содеянное бумерангом. Сегодня судьба настигла его, не успел он отойти от обманутой и соблазнённой девушки — совесть хлестнула его в отместку так, что этот шрам останется с ним на всю жизнь. Было ли это случайностью, злым роком или карой небес — огонь своё дело сделал. Огонь оставил на его теле ещё одну метку.

  Рука болела. Вильям не мог даже к ней прикоснуться: его кожа предплечья стала красной, зудела, будто его укусил рой пчёл, он видел влажный блеск оголённого мяса — и смотреть на это было отвратительно. Пальцы правой руки исходили болезненным трепыханием и прижимались к ладони в мелкой судороге. Вильям кусал свою щёку изнутри, пытаясь держать лицо. В нём не осталось ни капли от прошлого страстного настроения.

  Он злился на Фейн. И она это чувствовала.

  Всё это перечеркнуло романтично-влюблённое настроение между ними. В ту минуту они будто шагнули назад. Пламя в гримёрной погасло — и Вильям погас вместе с ним. Словно вместе с нитями эфира Фейн потянула и более незримые. Нити человеческих взаимоотношений — и они лопнули и посыпались на пол мелким крошевом, как разорванные бусы.

  Оставался лишь слабый огонёк внутри маленького фонарика лампы. Всё что осталось от яркого пламени вспыхнувших между ними чувств.

Не страшно, — фальшиво улыбнулся Вильям, не бросая даже взгляда на свою подругу.

  В гримёрке остался один стенд напольных вешалок для одежды. Пестрые платья, аляпистые костюмы воздушных гимнастов и эквилибристов. Вильям был готов сгореть со стыда. Ему ничего не оставалось, кроме как надеть костюм с большим ярким маком на груди — единственным из всех, что хоть сколько-нибудь напоминал мужской. Фейн же он бросил розовое платье с кружевами на воротнике: у него подпалился край юбки, но этого было достаточно, чтобы не замёрзнуть снаружи. Впопыхах Вильям не заметил, что Фейн натягивала на бёдра то самое платье с пайетками, на котором буквально пять минут назад они оба и думать не могли о предстоящем пожаре.

  Снаружи пахло прохладой, внутри — угарным газом. Вильям закашлялся, переводя взгляд на Фейн, и не понял её стыдливо-смущённого лица. Она будто была на своей волне, далеко-далеко отсюда. И её нужно было вытянуть из этого состояния, пока совсем не стемнело.

Не переживай. Барнум, конечно, будет ругаться, но он же наш Отец. Отработаем. Вдвоём отработать легче и быстрее. Я даже рад, что ты сожгла мой костюм летучей мыши — какой-то он совсем дурацкий. Спасибо.

  Вильям оделся и подошёл к Фейн, участливо хлопнув её по плечу. И если ей было сложно вспоминать слова, которые в порывах страсти они говорили друг другу, Вильям вёл себя так, будто легко о них забыл. Будто не было этой ночи, не было между ними вспыхнувшей страсти, а всё это было сном.

  Неправдой. Миражем. Ошибкой.

  И опалённая пожаром гримёрка осталась позади. Вильям подхватил тусклую лампу фонаря оттуда, чтобы выйти наружу. И только тогда он понял, что здорово подставил себя. Там, снаружи фургончика, не было ещё одного источника света. Его унёс Нейт — когда решил, что больше ему нечего ждать и надеяться. Он был прав — не окажись у Вильяма факела, источником огня послужила бы Фейн.

  Но говорить ей о том, что снаружи свидетелем их чувств был ещё один человек, Вильям не мог. Он ускорил шаг, перейдя почти на бег, словно хотел убежать от собственного позора. Он не говорил Фейни ни слова, молча шествуя до места, где циркачи спали. И лишь напоследок тепло поцеловал её в висок — так делают с сёстрами, когда выражают им свою любовь.

Не переживай из-за Барнума. Всё будет в порядке. Мы справимся.

  Мальчики отдельно, девочки отдельно. На передвижные шатры и фургоны легла тень, и Туман охватил несчастных прохожих в свои объятия. Вильям спал, как убитый.

  С мужчин что с гуся вода. Ещё одна пойманная в его объятия пташка.

Ещё одно разбитое сердце.

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/87162.png

Отредактировано Вильям Блауз (2021-12-31 19:04:03)

+1

20

Она не сразу это заметила. Слишком была погружена в себя, слишком увлечена тем, что сейчас происходило. И когда внезапный пожар выдернул ее из волшебного мира, она не сразу поняла, что обожгла Вильяма.

Все, что сейчас занимало ее внимание, когда они стояли полуголые в едва освещаемой единственным огоньком гримерной, это внезапный холод, которым окатил ее Вилл. Его лицо по-прежнему улыбалось, слова звучали ободряюще. Он подал ей какую-то одежду, чтобы добраться до своих палаток и похлопал ее по плечу.

Но не надо было уметь читать мысли или обладать особым талантом к чтению аур, чтобы понять, что Вильям отстраняется. Минуту назад он был с ней. Он открылся. Позволил любить себя настоящего, и их сердца стучали в унисон. А теперь эти ничего не значащие слова и холодность. Неуместная улыбка. Ни одного лишнего прикосновения. Этот нарочито дружеский жест, призванный окончательно отдалить их, указывавший на то, что они всего лишь друзья. И он ни разу - НИ РАЗУ - не посмотрел ей в глаза.

Что происходит, Вилл? Что я сделала не так?

Если кожа на руке Блауза теперь навсегда останется неровной, напоминая об этой ночи, то на сердце Фейн в те минуты образовался болезненный рубец. Оно все сжалось в преддверии чего-то плохого. Птичка пыталась заглянуть Вильяму в глаза, не раз открывала рот, чтобы спросить. Но, боясь услышать шутку, неуместное утешение или фальшивое обещание, так и закрывала его, ничего не сказав.

Они вышли на улицу. Он не обернулся, чтобы подать ей руки, когда она выбиралась по узкой вытертой ступеньке. Хотя обычно всегда это делал. Его нарочито бодрый голос втаптывал ее настроение. Ей хотелось вжать голову в плечи и попятиться обратно в гримерную, чтобы спрятаться там от его равнодушия и этой игры.

Я это заслужила.

Конечно, так не могло было продолжаться вечно. Эта сказка не могла закончиться хорошо. Не для нее. Видимо, во всем была виновата только она. И не просто тем, что чего-то не умела или не знала. Вилл терпеливый. Он даже своих тигров научил через обруч прыгать. Неужто он не научил бы ее тому, что надо знать? Нет. Дело было в другом.

Ее взгляд упал на его руку, что он неосознанно поджимал к телу. Сейчас ее прикрывал рукав от костюма, но даже в тусклом свете масляной лампы была видна покрасневшая тыльная сторона ладони.

- Не переживай из-за Барнума. Всё будет в порядке. Мы справимся.

И он пошел в сторону мужского шатра. Жесткий песок мерно хрустел у него под ногами, а Фейн все стояла возле обгорелого фургончика, провожая его фигуру печальным взглядом и чувствуя себя ненужной. На глаза навернулись слезы.

Уродка.

Она схватилась за волосы и с силой потянула их вниз, чтобы физической болью заглушить все нарастающую душевную.

Он просто пожалел тебя.

Нет! Не может быть! Он бы так не поступил!

Тогда что? Как еще все это объяснить?

Я.. я обожгла его. Ему больно, но показывать не хочет.

Ты не только уродливая, но и глупая, к тому же. Сделай он тебе больно, ушла бы ты, оставив его без поцелуя на прощание?

Нет...

Правильно. Потому что тот, кто любит, в первую очередь думает не о себе.

Да что бы ты в этом понимала!

Судорожно всхлипнула и, глядя вслед уже давно исчезнувшей на подступающий туман, зло промокнула глаза краем многослойной юбки. Конечно, она ничего в этом не понимает. И, может даже, совершенно зря себя накручивает. Может, ей все это только показалось, и на самом деле между ними по-прежнему все хорошо. Но эта мысль была настолько лживой, что едва вновь не оцарапала сердце.

Туман подбирался все ближе, и Фейн зажгла руку, делая из нее факел, чтобы освещать себе дорогу. Она медленно развернулась и побрела в сторону девичьих спален. Сна не было ни в одном глазу, а волшебное чувство, что с избытком дарил ей сегодняшний вечер, растаяло без следа. Две собаки - печаль и стыд - грызли ее всю ночь, заставляя снова и снова переживать самые ужасные минуты и придумывать слова, что она должна была сказать. Слова, которые, по ее мнению, должны были что-то изменить.

***

Утро она встретила, так и не сомкнув глаз. Кристина Декер - юная гимнастка, что всегда спала на соседней с Фейн кровати - проснулась около шести и с удивлением увидела, что Птичка не спит, а сидит на кровати, подобрав колени к подбородку, и смотрит на плавающие перед глазами разноцветные огоньки.

- Эй! Ты чего? - приоткрыв один глаз и тут же снова его закрыв, спросила она сонным голосом. - Не спала, что ли?

- М? Угу, - говорить не хотелось. И тем более что-то объяснять.

- С ума ты сошла, - зевнула Кристина, прикрывая рот ладошкой и вытягиваясь под одеялом в сладких, до хруста, потягиваниях.

Так и не дождавшись ответа, гимнастка спустила ступни на пол и поежилась от холода.

- Бррр, ну и холодина... Ты слышишь? Что там такое?

Где-то вне пределов их палатки действительно послышался шум. Кто-то бегал, раздавались чьи-то встревоженные голоса. Наконец, шаги зазвучали где-то в коридорах женских спален, и полог в их комнату был бесцеремонно отдернут.

- Ты что себе позволяешь?! - Барнум в несколько шагов пересек их крошечную комнату и схватил Фейн за локоть, грубо выдергивая с кровати. - Там одних тряпок было золотых на пятьдесят!

Его лицо было аж красным от гнева, а обычно элегантно подкрученные усы со сна топорщились двумя щетками. В любое другое время гневное лицо директора цирка привело танцовщицу в трепет, но сейчас она смотрела на него совершенно спокойными и глубоко печальными глазами-кокера спаниеля.

- Да что происходит? - пискнула Кристина, непонимающе хлопая ресницами и переводя взгляд с одного на другую.

- Эта идиотка подожгла гримерную! - обернулся к ней Барнум. - Все костюмы погибли!

- И почему вы решили, что это обязательно она? - возмутилась гимнастка, уперев руки в боки. Она видела состояние подруги и не могла взять в толк, как такое случилось. Но одно она могла сказать точно - Фейн никак не поджигательница.

- А кто еще у нас в труппе балуется огнем? - рыкнул Барнум, больно дергая Птичку за локоть, будто бы хотел поднять ее еще выше, чем она стояла.

- Как минимум двое! - запальчиво выкрикнула Кристина. - Фредерик - глотатель огня и Кевин - жонглер. Я уже не говорю о том, что случайно разбить керосинку мог вообще кто угодно! А Фейни всю ночь была тут со мной! Когда бы она могла?!

Барнум шумно дышал, раздувая пористые ноздри и злобно сверля глазами Декер, будто бы та лично подносила факел к драгоценным костюмам. Однако на ее аргументы ответить ему было нечего, и толстые пальцы начали понемногу разжиматься, выпуская руку Птички.

- Смотрите мне... - дернув скулами, процедил он и погрозил пальцем сразу обеим. - Если узнаю, что это она, обе будете мне отрабатывать. И пока за все не заплатите, зарплат своих не увидите! Вам ясно?!

- Конечно, мистер Барнум, - кивнула Кристина. - Так-то лучше... - она проводила взглядом рассерженную фигуру директора в ночном халате, выходящую из комнаты. - А то сгоряча нарубят голов, а потом выясняется... ОЙ! Ну, ты чего?

Она бросилась к Фейн, у которой подкосились ноги, и она упала на колени прямо на холодный пол, заливаясь слезами.

- Ты чего, девочка моя? Чего ты так расстраиваешься? Из дурака этого старого? - причитала Кристина, обнимая рыжую голову и гладя танцовщицу по волосам. - Да дурак он, чего с него взять? Увидел огонь, и сразу всех собак понавешал...

- Это я... - приглушенно всхлипнула Фейн ей в рукав.

- Что?

- Это я сожгла гримерку, - повторила Птичка, обнимая гимнастку и прижимаясь к ней дрожащим от рыданий телом.

- Ну и ну... - выдохнула Кристина, ошарашенно качая головой.

- А ты за меня поручилась.. и теперь тебя тоже... накажут.

- Да подумаешь, - беспечно повела плечом девушка. - В первый раз, что ли? А вдвоем мы в два раза быстрее расплатимся. Да и не столько наши тряпки стоили, это же очевидно! Ты мне лучше скажи, - она отняла Фейн от себя и заглянула в зареванное лицо. - Чего у тебя там случилось-то? Ни в жизнь не поверю, что ты масленку опрокинула и не смогла потушить. Это вот вообще не про тебя.

Фейн несколько секунд послушно смотрела ей в глаза, собираясь с силами честно все рассказать. Но с каждой секундой от воспоминаний сердце рвалось все сильнее, а комок в горле не давал проронить ни слова. И в итоге глаза ее снова наполнились слезами, а крошечную спальню вновь заполнили рыдания.

***

День выдался для Фейни очень непростым. И дело было даже не в том, что после бессонной ночи веки будто бы налились свинцом, голова туго соображала, а после рыданий сильно ломило в затылке. А в том, чтобы решить, как ей теперь быть с Вильямом. Как себя вести и что делать. Кристина, которой ей все-таки удалось в общих чертах рассказать события прошлой ночи, советовала плюнуть и забыть. Сделать вид, будто ничего и не было. И пусть Вилл сам потом мучается в непонимании и догадках. Правда, по мнению Кристины, делать он этого все равно не будет. Каждая вторая девушка в цирке уже пережила нечто подобное. Вот только ненавидеть его у них все равно не получалось. Мерзавец был настолько обаятелен, что коварно мстить ни у кого из них рука так и не поднялась. И все, что им оставалось - вечернее перемывание косточек на тему того, сколько знаков внимания он уделил которой из них, и кто же станет очередной его жертвой.

Но вступать в этот клуб Фейн совершенно точно не хотелось. В отличие от остальных, она знала, каким образом Блаузу удается избегать заслуженной мести. Но даже если бы она могла этому противостоять, она сама не стала бы делать ничего подобного. Нет.
Но и делать вид, будто ничего не произошло, она тоже не сможет.

Пока Барнум с завхозом и ночным сторожем (по совместительству старшим плотником и билетером) вели расследование случившегося, пока они не вынесли окончательного вердикта и не решили надеть на нее кандалы и отхлестать какими-нибудь плетьми (такого на ее памяти еще не было, но, судя по тому, как сильно вздулась вена на лбу Барнума, он сильно злился и был готов на крайности), Фейн решила разыскать Вилла.

Расписание репетиций ни для кого не было секретом. Поэтому в нужное время Фейн стояла у шатра, которое в вечернее время превращался в  сцену. Но среди дня там проводились репетиции многих артистов, чьи номера требовали особого оборудования. Для гимнасток под самым куполом был натянут канат и разворачивалась сетка. Фокусники репетировали трюки на месте. Для дрессировщика опускались решетки. И Блауз не был исключением.

Она увидела его фигуру, стоящую возле большой рыже-полосатой кошки. Джокер сидел на тумбе и с удовольствием подставлял парню пушистую шею, чтобы тот ее гладил. Совершенно не уверенная в том, что делает, совершенно не зная, что вообще собирается говорить, Птичка зашла внутрь и стала пробираться между рядов зрительских мест. Подойдя к самой решетке, она обхватила пальцами прутья и приблизила лицо.

- Привет, - улыбнулась немного натянуто. Натянуто, не потому что не была рада его видеть, а потому что слишком волновалась. - Как твои дела?

+1

21

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/30822.png
Рыжий факел наискосок,
Сизый дым, как полоска пыли.
Я готов целовать костер,
На котором меня казнили.

(по неизвестному автору)

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/30822.png

  В этом было особенное удовольствие — побыть наедине с собой, смаковать трепетные ощущения собственного тела и позволить мыслям витать в полёте отдельно от грызущих душу сомнений. С каждым шагом, приближающим их к развилке спален, Вильям чувствовал, что всё случившееся — неправильно и пошло. Когда Фейн ушла, унеся с собой естественный огонёк от руки, ему стало легче дышать. И звонкими шагами, удаляющимися вдаль, она подарила Вильяму покой, которого они оба были лишены в тесных стенах гримёрки. Им обоим друг с другом жарко. Душно и сложно.

  Хотя буквально полчаса назад всё было иначе. Они дышали одним воздухом, делили одну страсть и одно чувство на двоих. Они сами были огнём, всепоглощающим и жестоким, не видящим препятствий на своём. Всё было просто и правильно. Всё было нормально и логично — до этого мгновения. Которое рассыпало волшебное состояние в крошево мелких и колючих осколков.

  Вильям ощущал себя по-другому. В широком шатре на восемь спальных мест все дремали, кроме одного человека. Он лежал на матрасе в уличной куртке, воинственно сцепив руки на груди, и смотрел в одну точку около входа в шатёр. Но Вильям, глядя на это угрюмое лицо, даже не чувствовал вины, хотя улыбнулся виновато, словно вошёл в комнату без стука. Отчего-то ему стало смешно, и настроение подняло его вверх над уязвлённым самолюбием соперника.

Нейт, почему ты не…

Не спится, — строго оборвал Вильяма голос, который в тишине звучал как гром среди ясного неба.

  Около спального места Вильяма послышалось копошение. Одеяло сбросилось на пол с шумным шуршанием. Нейтан обернулся на хрупкую фигуру юного метателя ножей, который согнулся в присяде. Он, сонный и нелепый, поднятый ночью внезапным визитёром, собирался отпустить невинную шутку про обоих. Взгляд кудрявого мальчишки упёрся на аляпистую розу на груди Вильяма, и он сонно потёр глаза.

Это женское?

Типун тебе на язык, дурачок. Мужское.

  Но чем дольше смотрел на эту провокационную розу Вильям, тем больше сомневался сам. Луи, которому на вид было не больше пятнадцати лет, второй раз потёр глаза и рассмеялся в кулак. Нейтан, ощутив прилив гнева, цокнул и демонстративно отвернулся к своему углу. Натянул одеяло до ушей, и в темноте остались лишь торчащая макушка каштановых волос и очертания фигуры под тонкой простыней. Вильям усмехнулся и понял этот жест без слов: между ними теперь война.

  А детям о ней знать необязательно. Метатель ножей ещё слишком ребёнок. А время было совсем не детское.

Спи, — настойчиво приказал Вильям, коснувшись пальцами век Луи. — Завтра рано вставать.

  И Луи, не соображающий ровным счётом ничего, обратно плюхнулся на плоскую поверхность подушки. В шатре воцарилась тишина. Вильям, наконец-то, остался в покое наедине со своими мыслями. Он аккуратно пробрался к небольшим вешалкам, где висели пижамы для сна, споткнувшись по дороге об Эмелина. Повезло, что тот крепко спал и ничего не заметил.

Прости-прости-прости, Эми, — шепотом тараторил Вильям, наблюдая, как друг во сне поджимает ноги, чтобы на них больше не наступали, и продолжает спать дальше.

  Сопит и поворачивается в другую в сторону. И в это время в душе что-то незримо ликует. Вильям снимает с вешалки последний комплект для сна и садится в самый угол шатра на маленькую табуретку, чтобы переодеться. Рука ноет и жжёт, её красную отечность видно даже в ночном свете без ночника. Вильям снимает с себя одежду осторожно. Она цепляется тканью за запёкшуюся влагу на ожоге и отрывается от тела с кожей.

  Он тихо ноет. Хлопковая рубашка липнет к телу и ране. Наутро отдирать её от кожи ему будет ещё больнее. Но одно он может сказать наверняка.

  Оно того стоило.

  Спальное место Вильяма находится рядом с матрасом Эмелина. И он бы непременно рассказал всё лучшему другу, но лучший друг спит. Почти прозрачное лицо, светлые волосы, мокрые от влажного воздуха, — Вильям мысленно желает ему спокойной ночи и залезает под одеяло.

  Но сон не идёт. Вильям смотрит под купол шатра, прокручивая в воспоминаниях события часовой давности как сладкий сон и чарующую негу. И рука уже не становится такой ноющей от боли.

  Он чувствует совсем иное. И прикасается ладонью к родинке под глазом, вспоминая, как совсем недавно вместо подушечек пальцев на его коже были чужие губы. И закрывает глаза.

  Его мысли возвращают его назад, к Фейни. Такая она беззащитная. Такая робкая и внимательная в стараниях понравиться. У неё не было воли, не было собственных идей — она лишь повторяла за «учителем», стараясь копировать его жесты и язык тела. Пробовала свой стиль и искала его. Но Вильям прекрасно знал, что это значит.

  Повторение за кем-то — желание понравиться и стать ближе.

  И Вильям видел, что Фейн хотела. Но это не вызывало у него равнодушной насмешки, какую вызывали остальные циркачки, — ему от этого было тепло. Его указательный палец соскользнул от родинки к шее, вспоминая траекторию движений в самом начале пути. Буря вновь раскачивала воду в стакане, а в пижаме становилось жарко.

  Фейн не била наугад, она искала слабые места. И это разительно отличало их друг от друга — отличало двух донельзя близких друзей. Вильям пытался вытянуть из души Фейн всё без остатка. Фейн пыталась всё без остатка отдать.

  И пусть ей не хватало опыта, она била в одно и то же место дважды, была нежной и аккуратной, в ней было то, что отличало её от остальных девушек. Но Вильям не знал что. Она тянула его за нити эфира, заставляя о ней вспоминать. И ему хотелось о ней думать.

Что за блаженная улыбка, Блауз? — со смешком прошептал Луи, который крутился на полу и не мог уснуть. — Любовь? Или крышей двинулся?

Немного, — Вильям повернулся к Эмелину лицом и показал ребёнку поднятый вверх средний палец напоследок.

  И обоих сморил сон. Утром Вильяму пришлось вставать раньше остальных, потом что его репетиция была самая первая. И он пропустил завтрак, чтобы не встречаться с той, кому ему сложно было смотреть в глаза. Он прихватил с угла столовой яблоко и ускользнул, решив остаться незамеченным. Фейни, однако, он внутри не заметил. Не было её и на улице.

  Врач наложил на руку Вильяма мазь, повязал бинты и заставил менять повязки каждый день. Блауз слышал снаружи, недалеко от их шатра, как отчаянно на всю улицу вопил Барнум. И его душа ушла в пятки.

  Доктор молчал, лишь делал вид, что он не слышал этой речи и не видел связи между сожжёной дотла гримёркой и ожоге третьей степени у одного из циркачей. Вильям понимал всё лучше остальных.

  Догнать Барнума было вопросом пяти минут. Директор цирка, завидев дрессировщика, который сходу погладил его ментальной магией на симпатию, мгновенно смягчился. Разгладилась морщина между бровями, вены на лицее и шее перестали быть различимыми. Вильям переступал с ноги на ногу перед мощной фигурой директора и втягивал голову в плечи. Будто знал: с минуты на минуту ему достанется. По старой цирковой традиции строго воспитания «детей».

Это я, отец.

Что?! — Барнум сначала будто не понял, что Блауз ему говорил.

  Или не хотел верить — что было характерно, когда человека изнутри пронизывает такое счастье, что он не может ругаться. И не хочет слышать правду.

Это я сжёг гримёрку, — Вильям делает лицо как у нашкодившего ребёнка и опасливо шагает назад.

  И в этот момент всё выходит из-под контроля. Ментальная магия не всесильна. Как бы ты не внушал человеку любовь и расположение к людям, если некто любит деньги больше, чем людей…авантюра обречена на пропал.

  Вены Барнума вновь вздулись над глазницами, шея покраснела от злости. Он тряхнул Вильяма за шкирку и подтянул его к собственному лицу. Носки лакированных ботинок дрессировщика едва касались земли. Он почувствовал себя кроликом, захваченным в витки удава.

Что ты сказал? — взревел Барнум.

Я уснул в гримёрке пьяный.

Опять курил?!

Да.

  И Барнум отвесил Вильяму такую оплеуху, что последнего даже повело на ногах. Блауз ожидал нечто подобное, но каждый раз надеялся, что у некоторых чувства окажутся выше жадности. Хоть иногда.

  Но он ошибался.

Даю тебе два месяца! Два! — рыкнул Барнум, суя Вильяму под нос ладонь с двумя оттопыренными пухлыми пальцами. — Если за два месяца не принесёшь цирку пятикратную выручку от твоих выступлений, пеняй на себя! Я продам твоих тигров зоопарку в уплату долга швеям за костюмы. Ты понял меня?!

  Но этот вопрос был риторическим.

  Вильям виновато кивнул и поплёлся в шатёр, чувствуя, как в его душе нечто беспросветно перевернулось. Он не хотел видеть никого. Манеж был пуст. И Вильям не мог удержать ни обруча в руках, ни плеть.

  Джокер с любопытством озирался на укротителя, чувствуя слабину и пытаясь прогнуть под себя. И дрессура не удалась с самого начала: Вильям потратил двадцать минут, показывая большим кошкам их место и восстанавливая свой статус в иерархии.

  А потом пришла Фейн. И Вильям даже не поднял на неё взгляда: после угрозы Барнума он не желал её видеть. Потому что в глубине души — обвинял её в возникшем пожаре.

Привет. Всё в порядке.

   Голос Вильяма звучал лживо. Надломанный, нервный, будто секунду назад его обладателя пропустили через мясорубку. У Вильяма опустились плечи. Молодая тигрица Чуня с любопытством прыгнула к табурету около сетки, где была Фейн, и жадно облизнулась, рассматривая танцовщицу большими жёлтыми глазами.

  Вильям не мог потерять никого из них. Каждый из полосатых хищников был ему дорог.

А Фейн…всё испортила.

Заходи внутрь, к нам. Что ты стоишь снаружи?
https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/30822.png

Отредактировано Вильям Блауз (2022-01-01 19:17:18)

+1

22

[написано совместно с Вильямом Блаузом]

Это чувство... когда знаешь, как надо поступить правильно, а доходит до дела, и понятия не имеешь, что сделать, что сказать, как смотреть в глаза собеседнику, и куда девать руки.

Большая полосатая кошка приблизилась к решетке с той стороны, где стояла Фейн, и любопытно пошевелила усами. Потом, как показалось отмеченной, плотоядно облизнулась. Фейн отпрянула от решеток, поспешно убирая руки за спину и делая шаг назад.

Она знала, что перед всеми выступлениями равно как и перед репетициями тигров всегда кормили. На голодный желудок входить к ним в клетку не стоило даже лучшим дрессировщикам. И все равно, даже зная, что все меры безопасности соблюдены, даже с Виллом рядом она побаивалась мощных полосатых лапищ и огромных страшных клыков.

- Да я не...

Взгляд от кошки переметнулся к парню. Да что же она такая трусиха, в конце-то концов? Вильям каждый день сует голову в пасть, а она даже заговорить боится. Стянув волю в кулак, Фейн решительно подошла к двери и открыла клетку, заходя внутрь железных решеток и чересчур громко захлопывая ее за собой, словно отрезала путь к отступлению.

От удивления собственной решительностью и прилившего в кровь адреналина, она почувствовала себя смелее и даже немного раскованнее.

- Слушай, про вчера, - она сделала несколько шагов к Вильяму, все же, несмотря на всю свою храбрость, стараясь держаться подальше от заинтересованно провожавшей ее взглядом Чуни. - Ты, кажется, обжегся? Сильно? Давай компресс наложим. Или... - она посмотрела на его руку. - ты уже к врачу ходил?

- Всё в порядке.

Вильям бросил короткий взгляд на перебинтованную руку. После того, что прозвучало из уст Барнума, болящая рука была его последней из проблем.

- Да не стоит, это всего лишь ожог — справлюсь. Зато прошлый вечер точно никогда в жизни не забуду.

- Да уж, - выдохнула Фейн, криво усмехаясь. - Думала, Барнум меня на лоскуты пустит, - она дернула головой, откидывая челку со лба.

Ее утро тоже не задалось, но сейчас это волновало отмеченную в последнюю очередь. Его тон показался каким-то сухим, окуная танцовщицу не в приятные воспоминания, а, скорее, в то, что произошло после, словно бы подтверждая все то, что она себе надумала ночью. Фейн остановилась на полпути. Мелкие опилки, принесенные на арену лапами тигров, облепили подошву ее сандалий. И, пока подступающее чувство неловкости за вчерашнее окончательно не вытеснила решительность, девушка поспешно выпалила.

- Вот, кстати, о вчера, - слово было сказано, все мосты сожжены. Сказала "А", говори уж и "Б". И Фейн, тихонечко выдохнув, продолжила. - Что ты об этом думаешь? В смысле, мы.. мы теперь будем встречаться? Ну, как парень и девушка, я имею в виду.

- Фейни.

Вильям умел нравиться, когда ему было нужно: жестами, улыбкой, магией. Он подошёл ближе, взяв ее лицо в руки и заглянул в глаза. И он всегда использовал один и тот же приём на разбитых сердцах.

Когда человек ощущает эйфорию и счастье, ему легче принять даже самые неприятные слова.

- Я и так с тобой практически постоянно. Вчера нам обоим было грустно и одиноко. Мы всегда друг другу нравились, поэтому и случилось то, что случилось. Разве тебе хочется что-то усложнять?

Возможно, в этот момент он хотел применить к ней свою магию. Успокоить, осчастливить, заставить улыбнуться и отнестись к произошедшему с легкостью. Но она не сработала, и вместо внушаемого покоя в груди Фейн предательски ёкнуло.

Ну, да. Так все и должно было быть. Чего еще можно было ожидать?

Но она тут же заглушила горький, издевательский голос у себя в голове, сопровождавший ее всю жизнь. Непримиримый, саркастичный, жестокий. Этот внутренний критик знал про нее абсолютно все и был неумолим. Его слова всегда хлестали ее по самому больному, ни оставляя ни шанса на самообман. Но в этот раз девушка поспешила перебить его.

- Но... как же это? - в уголках глаз защипало, и Фейн зло сморгнула влагу. Ей не хотелось сейчас быть слабой. Ей надо было разобраться. Понять. - Ведь мы же.. ты сказал, что любишь, - они стояли посреди клетки, окруженные тиграми, и внутри маленькой танцовщицы все подобралось и замерло. Она даже не обратила внимания, когда Джокер спрыгнул со своей тумбы и, махнув хвостом, прошел прямо возле самых ног любимого дрессировщика, боднув его под колени и неспешно проходя дальше куда-то в другую часть арены.

- Ведь я.. тоже люблю тебя.

Слова дались гораздо легче, чем она думала. Потому что это была правда. Правда, которую сейчас не перед кем было скрывать.

Вильям отпустил лицо Фейн, чтобы заключить её в объятия. Его ладонь легла на её рыжие волосы и заставила положить голову на его плечо.

Говорить легче, когда не видишь глаз напротив.

- Я тоже тебя люблю.

Ее руки легли ему на лопатки, а подбородок - на заботливо подставленное плечо. Неопытность в такого рода вопросах не позволяла Фейн задавать правильные вопросы, она не умела выводить разговор в нужное русло. Но интуиция, вновь принявшая вид злого внутреннего голоса, не оставляла и призрачной надежды на благополучный исход. Она терзала душу Фейн сомнениями, не давая улыбнуться и закопаться носом в темные пряди.

- Но как подругу, да? Не как девушку?

Последовавшее молчание было красноречивее любых слов. Фейн обнимала Вильяма и чувствовала через одежду тепло его тела, слышала, как бьется сердце, и понимала, что той магии, что случилась вчера между ними, больше никогда не будет. Одним своим молчанием он отшвырнул ее за черту робкой надежды на возможное счастье в общий стан брошенных им девиц. Клуб разбитых сердец. НЕлюбимых.

Она медленно отпустила Блауза из объятий и грустно улыбнулась, поджав губы. Все было понятно и без слов - он разбудил в ней чувства, которые ему на самом деле были совершенно не нужны. Она думала, что особенная для него, что она не будет такой, как все. Что между ними действительно что-то есть, и он подарит ей то, чего маленькая закомплексованная отмеченная желала больше всего на свете.

Но внутренний голос, как всегда, оказался прав. Никому она не нужна. Уродина и тупица. Даже лучший друг - от этого слова сердце больно защемило в груди - не может полюбить ее. Может, он вообще всего лишь пожалел ее, став единственным мужчиной в ее жизни. Она навсегда запомнит те прекрасные минуты, когда ощущала себя красивой, любимой и желанной. Тот жар и ту страсть, что они дарили друг другу, отдавая всех себя без оглядки. Эту любовь и искренность. Эту честность и взаимность. Самый лучший вечер в ее никчемной жизни.

Фейн шла по протоптанной между палатками тропике, оставив главный шатер арены позади, и старалась ни о чем не думать. Боль сжирала ее изнутри, по щекам катились крупные слезы, застилая глаза, но циркачка твердо шагала прочь. Она не могла бы сейчас взглянуть Кристине в глаза, не смогла бы рассказать, что произошло. Ей хотелось уйти как можно дальше, чтобы остаться наедине с собой. Как переживать такие страдания она не знала, но уж точно не желала никого в это впутывать. Особенно Эмелина! Ей почему-то казалось, что друг осудит ее. Скажет, как же она могла так поступить, ведь всем известна репутация Вильяма среди женской половины труппы. Как смела она надеяться, что станет для него особенной?

Эти рассуждения воображаемого Анселета были ужасно похожи на ее собственный внутренний голос. Вот только сейчас он тактично молчал. Фейн шла мимо палаток и видела, как на фоне голубого неба колышатся и опускаются шпили шатров - сегодня цирк должен был сняться с места, чтобы ехать дальше. Всюду сновали циркачи, они громко болтали, таскали тюки, щелкали крышками сундуков. В отдалении ржали запрягаемые кони. А Фейн шла мимо всей этой суматохи и понимала, что стоит ей сейчас остановиться,

         и одна неосторожная мысль,

                  одна случайно высеченная искра,

                            и сгорит не только жалкий фургончик.

Она выжжет весь этот цирк до тла.

                                  Вместе с ним и собой.

+1


Вы здесь » Готика » Некрополь » Грань дружбы


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно