Совет: мойте руки перед едой. и лучше всего после того как оглушите её.

Говорят, что в глубине топей стоит дом и в нём живёт сорок одна кошка. Не стоит туда заходить, иначе хозяйка разозлится.

Отправляясь в путешествие, озаботьтесь наличием дров. Только пламя спасёт вас от тумана. Но не от его порождений.

В городе-над-озером, утёсе, живёт нечто. Оно выходит по ночам и что-то ищет. Уж не знаем, что именно ищет, но утром находят новый труп.

тёмная сказка ▪ эпизоды ▪ арты ▪ 18+
Здравствуй, странник. Ты прибыл в забытый мир, полный загадок и тайн. Главнейшей же из них, а также самой опасной, являются Туманы, окружающие нашу Долину, спускающийся с гор каждую ночь и убивающий всё живое на своём пути. Истории, что мы предложим тебе, смогут развеять мглу неизвестности. А что ты предложишь нам?

Готика

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Готика » Осколки » Жаль, что живой


Жаль, что живой

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

[83 год, 15 день месяца Жатвы]

[Черная Мея, Чумной Карл]

Как говорят старики, ожидание смерти хуже самой смерти.

0

2

[indent] Карл бежал… Бежал, что было мочи. Без оглядки, без раздумий. Сломя головы – чужие и свою. Бежал, будто от этого зависела сама его жизнь; да так, впрочем, и было.

[indent] Карла гнали… Гнали, как дикого зверя, будто лиса он или барсук. Улюлюкающей толпой да с рычащими псами. По подворотням и крышам. С утра и до вечера. Гнали, чтобы отловить, замучить, убить; и лишь во вторую очередь – чтобы краденное вернуть.

[indent] Так страшно, как сейчас, Карлу не было никогда: ни когда с третьего этажа от падал; ни когда в подвале его на недели запирали; ни уж тем более когда по ножу горлом водили. Кровь в висках стучала так, будто череп пробить пыталась. Глаза вылезали из орбит, будто за угол надеясь заглянуть. Подошва от левого ботинка отвалилась еще два квартала назад, будто опасаясь, что и ее ненароком за грехи хозяина накажут. Карл бежал, бежал, бежал, бежал, бежал. Он и сам не представлял, что его хватит на столь интенсивную и продолжительную пробежку. Карл бежал, бежал, бежал, бежал. Пота с него сошло, как с троих – не преследователи, так обезвоживание его сегодня точно доконает. Столько воды он за неделю не выпил, сколько сквозь потовые железы из него сегодня вышло. Одежда, казалось, от пота стала вдвое больше весить – к счастью, та сама по себе с него сваливалась: то подошва отвалится, то рукав за гвоздь зацепится и оторвется, то преследователь за капюшон ухватится и так себе его и оставит. Карл бежал, бежал, бежал. Ведь все еще надеялся сбежать – и пять, и два часа назад, и сейчас. Несмотря на то, что прятаться ему было негде – на собачьи носы не было управы. Карл бежал, бежал. И забежал на кладбище. Где рассчитывал спрятаться, но успел лишь краденное спрятать. После чего – снова в дорогу. Карл бежал. Но устал. Но бежал. Но отчаялся. Но бежал. Не зная зачем, он бежал. И забежал в тупик – на опустевший причал. Он бежал. Но не сбежал. Его гнали. И загнали. Он не умел ни плавать, ни сражаться. Но выбор перед ним стоял простой: либо умереть в бою, либо в воде. Недолго думая, он сиганул с причала в омут.

[indent] Карл прыгнул в озера пасть, рассчитывая умереть.
[indent] Вот только озеро побрезговало такой добычей, и сплюнуло его на берег – чуть поодаль.
[indent] Карл жил, Карл умел, Карл воскрес. А лучше б сдох.

[indent] Карл знал, что его ищут – чувствовал это каждым позвонком. И Карл знал, что вечно его искать не станут – не смогут. Таких, как он – сотни и тысячи. Гнали его долго, упорно, но безрезультатно – лицо его вряд ли кто мог бы запомнить, ведь видим он был на всем протяжении погони лишь со спины, в худшем случае – сбоку. Карл умел вовремя отворачивать лицо. А еще Карл умел прятаться на дне, ведь дно – дом ему родной. И он залег на дне на добрую неделю. Прятался то в одной дыре, то в другой, то в третьей – в портовом квартале он знал множество пригодных для сокрытого жития дыр. И лишь когда последние всполохи поднятой им суеты утихли, он вышел под солнца лучи. И первым же делом отправился на то самое кладбище, где краденое и спрятал. Отыскав здание, названия которому он не знал, здание, полное гробов, Карл забрался в него. До тех пор ему казалось, будто он точно знал, в каком гробу он оставил столь ценную и серьезные проблемы ему принесшую шкатулку, полную важных отчетов и записок. Полную важных отчетов и записок, необходимых Руфусу – очередному держателю долгов Карла, принуждающему вора отрабатывать вину натурой. Вот только сколько бы гробов Чумной ни обыскал, а пропажу отыскать так и не смог. Не смог, по крайней мере, до тех пор, пока не расслышал звук шагов, знаменующих чье-то прибытие. Не придумав лучшего, Карл решился спрятаться в гробу – в маленьком, детском гробике. Благо, гибкость неудачливого вора позволяла ему и не такие фокусы проворачивать. Накрыв себя крышкой, Карл замер.

Отредактировано Сопливый Карл (2021-07-25 22:39:40)

+2

3

Бесформенное чудище города разевало свою черную пасть; и клыками его были две крепости, возвышающиеся над уродливыми домами Столицы. Город гудел – и днем, и ночью от него исходило это утробное жужжание, похожее на рой, полный опасных шершней и иного ущербного насекомого. Под вечер Утес загорался красками, но, то были сотни маленьких и больших пар глаз, что приманивали к себе заблудшие души.

Кладбище Утеса находилось же за чертой города. Старое и мрачное, оно давно пришло в упадок – ржавый витой забор и скрипучие калитки; поросшие бурьяном могилы и обворованные мародерами старые склепы. Многие из могил тоже пустовали.

Ворона пришла на пепелище в первый раз. Предыдущий смотритель кладбище почил за несколько месяцев до того, как Отмеченная прибыла сюда – волей-неволей став полноправной хозяйкой средь мертвецов; никто особо не возражал. Угол мертвецов был нужен только бандитам и ворам, но и тем не особо; с тех самых пор, как правящая династия перестала хоронить своих сородичей здесь, кладбище перестало иметь для аристократов хоть какую-то ценность, а людям из бедных слоев населения клочок земли не всегда был по карману. Проще было сжечь и унести прах с собой, украсив урну по своему разумению.

Эта женщина одним своим присутствием смогла навести ужас на местный сброд, и вскорости место сие мрачное наполнилось неким благоговением. Тишина вернулась в дом Смерти, как того и полагают обычаи.

Вернулись и люди, приносящие своих покойников. Иногда – словно спящих; и тогда Ворона заботливо переодевала их и омывала, чтобы вид их был так же свеж, а порой лица их были изуродованы, а тела размякшие и разбухшие, словно выброшенные в реку поросшие плесенью булки хлеба. Женщина спускала загустевшую кровь, промывала вздутые животы и сшивала их аккуратными косметическими швами.
Перед прощанием мертвецы всегда выглядели умиротворенными, будто работа Вороны снимала с них тягости печальной кончины.

Тикали старые напольные часы, из крана капала вода. Ворона рассматривала случайно найденные серебряные часы на цепочке; видимо, кто-то из мародеров уронил, когда спешно покидал склеп. Механизм был старым и ржавым. Возможно, пролежал между каменными плитами несколько долгих зим.

Солнце пробивалось сквозь неплотно зашторенные окна, и цвет его был могильно-серым; как и все в Углу мертвеца.

Порой тишина утомляла Ворону, пускай ей было не до тяжких дум о вечном одиночестве. По весне всплывало множество трупов, и те, после того, как местные командоры, детективы и коронеры переставали находить в мертвецах какой-то толк, то свозили их сюда. К большой и работающей кремационной печи.

И тогда работы было много.

Однако под мягким свинцово-серым солнцем люд становился добрее. Тепло согревало их мясо и кости, и они настойчиво пытались отсрочить свою преждевременную кончину.

И тогда Ворона пыталась занять себя делом.

Но сегодня никто не навестил ее, и женщина недовольно перебирала заржавевшую цепочку часов, катая ее по столу, и вырисовывая невидимые никому узоры и символы.
Она видела их в видениях.

Послышался стук.
Тук-тук-тук.

Это были не старые напольные часы. И не клацанье клюва ворон-падальщиц.
Черная Мея поднялась со стула; выплыла из-за рабочего стола с множеством пыльных талмудов, на котором вела свою мертвецки-скучную опись, и медленно побрела в сторону склада. Шаг ее был легким и широким, почти не слышным – будто сам дом скрадывал его.

Мея открыла незапертую дверь. Вошла внутрь.
Громко и шумно втянула носом спертый аромат древесины. Снова шаг, и еще.
В помещении стало пахнуть по-другому; немного влажно и тухло. Мее не нравился этот запах; если здесь станет слишком мокро, то гробы раздуются и заплесневеют, как та сама булка.
Она обвела взглядом комнату еще раз, а потом, остановила свои смольно-черные глаза на детском гробике. Маленьком и непримечательном; из темного дерева и с белой обивкой. Крышка маленького лотка была приоткрыта.

Ворона сделала шаг ближе, положила руку на крышку и ме-е-е-едленно приоткрыла ее.

Увиденное Мею удивило. Темные брови слегка поползли вверх, а губы скривились в какой-то странной то ли улыбке, то ли оскале.

– Из-за тебя тут странно пахнет. – Ворона склонила свою птичью голову вбок. – Кто ты? – Мея склонилась ближе, обдавая лицо плоского и гибкого незнакомца ледяным дыханием. – Что тебе нужно в Доме Покоя? – Шепот. Он кажется зловещим.

Она вся кажется зловещей.

Руки ее обхватывают стенки гроба по обеим сторонам от незваного гостя.

Отредактировано Ворона (2021-07-26 01:24:54)

+2

4

[indent] Карл затих, замер. Обхватив себя руками, вжал пальцы в собственную плоть. Унял дыхание и дрожь; лишь непослушное сердце гулко стучало. Но и оно вряд ли могло быть услышано, под грудной клеткой, под одеждой, под крышкой гроба. Карл не был уверен, что выбранная им «нора» не может быть найдена; но лучших «нор» поблизости не было точно. Втягивая воздух ртом и ртом же его выпуская, не беспокоя полный слизью нос, вор вслушивался – лишь слух до сих пор его не подводил. Как не подвел и сейчас: пусть и с великим усилием, Карл разобрал шаги; шаги те были столь тихи, что и стук сердца чуть было их не перебил. Скрипнула открываемая дверь склада. Ёкнуло сердце. Скрипнула отодвигаемая крышка гроба. Послушался скулеж. Карл не сдержался и простонал. Простонал сразу, стоило лучам света дотянуться до его лица. До лица, искаженного гримасой разочарования и страха.

[indent] Пред Карлом предстала она – безраздельная хозяйка сих имений. Черная Мея. Бледнолицая, будто само воплощение смерти, похоронных дел мастерица - одна из многих местных легенд; скорее даже – страшилок. Связанных с ней историй было много, но ни одна из них не кончалась словами «и жили они долго и счастливо». Сия бескрылая ворона – антипод понятиям «жизнь» и «счастье». Лишь сейчас впервые ее увидев, Карл смирился – видит он ее и в последний раз; ведь за ней – лишь смерть; славно, что он уже в гробу. Карл, как и всякий неверующий, кончину свою почуявший, закрыл глаза и про себя помолился – за не слишком горячее масло, в коем его будут варить черти по ту сторону завесы.

[indent] От молитвы его, впрочем, отвлекли. Отвлекли замечаниями и вопросами на удивление насущными.

[indent] Не впервой Карлу выслушивать чужое мнение о собственном запахе. Он знал, что тело его смердит. Но знал это лишь с чужих слов – нос его ни запахов, ни вони не пробовал уже долгие годы. Будто бы не соплями, а глиной забитый, крючковатый лицевой отросток служил ничем иным, как мишенью для чужих кулаков, локтей и колен – столько раз вор получал по лицу, что нос давно уже должен был поравняться со скулами, а то и вовсе на затылке будто шишка вырасти. Не будь у Карла носа, жилось бы ему даже проще – ведь смерть стал напоминать бы он чуть ли не более, чем Мея.

[indent] – Кто ты? – спросила она.
[indent] И он задумался: «кто я?».
[indent] – Что тебе нужно в Доме Покоя? – продолжила она.
[indent] И он про себя ответил: «покоя».

[indent] Карл не отличался остроумием. Не только потому, что ум его вовсе не был остер; но и потому, что острым не был его язык. Язык Карл в принципе предпочитал использовать для ковыряния в еде и в зубах – и только. Говорил же он с неохотой; бывали, правда, и исключения – под пытками и даже без них, под простым нажимом и после пары угроз языком он чесал так, будто язык – рапира. Но вне исключений, был он молчалив – словно труп. Ведь словами – и злыми, и добрыми – добывалось внимание, а за вниманием шли оплеухи – зачастую смачные, оглушающие. И лишь потому сейчас, загнанный в угол, Карл отвечал с неохотой и кратко, скупо.

[indent] – Карл, – честно ответил Карл.
[indent] – Пропажу, – отчасти честно добавил он.

[indent] Его действительно звали Карлом – все, кроме друзей. Друзья называли его Самсоном; одна загвоздка – друзей у Самсона не бывало. И искал он действительно пропажу; пропажу, правда, не свою – чужую; и виновен в пропажи был никто иной, как сам он – Самсон. Карл не был умен. Но Карл умел вовремя заткнуться. И пусть взгляд его предательски метался, но разве ж возможно что-то разглядеть в этих абсолютно черных и к тому же влажных глазах?

Отредактировано Сопливый Карл (2021-07-26 21:00:15)

+2

5

Тишину разрывало частое и громкое дыхание; стук часового механизма в соседней комнате. Ворона приблизилась к лицу незнакомца и прищурила свои странные глаза с серыми склерами и черной радужкой, на слабом серо-свинцовом свете отливавшем грязно-фиолетовым. С такого расстояния Черная Мея могла в самых мелких деталях рассмотреть незваного гостя, источающего фимиам затопленных подвалов и цветущей воды в доках; все это смешивалось с запахом человеческого пота, слизи и иных выделений, чью природу Ворона не могла обозначить точно.

Впрочем, Черная Мея не находила это смрадным или зловонным. Этим запахом был пропитан весь город – от самых низов до верхов; последние же усердно скрывали свои гниющие нарывы под облаками дорогих парфюмов и изысканных благовоний.

Ничтожный незнакомец просто еще не понимал, что амбре бывает и хуже, чем его немытое тело и нестиранная порошком одежда. Кажется, он несколько дней провалялся в грязи.

Выкрашенными в черный – от ногтей до третьей фаланги – пальцами она поскребла стенки деревянного гроба. Лицо ее выглядело умиротворенным и в крайней степени задумчивым; нос ее исторгал клубы изморози, источавшей запах ее внутренности и чего-то свежего – вроде валерианы или цитрусовой вербены.

– Карл. – Ворона повторила это незамысловатое, похожее на собственный смех, имя. Оно казалось Мее чужеродным, похожим на комок глины, смешанный с сухой травой и помещенный внутрь позолоченного медного шарика. – Ка-рл. – Женщина перекатила набор букв на языке – и вкус у человеческой клички был до ужаса омерзительным. Слог провалился где-то в глотке, а рычащие звуки стали булькающими, как зловонное болото.

Черная Мея пожала плечами. Она подумывала отпрянуть от незваного гостя, но тот показался ей таким ничтожным и маленьким, похожим на крысу.

«Подскребыш».

Серый и неприметный; с розовыми небольшими ушами и тонким мокрым хвостом. Ворона улыбнулась; и лицо ее – так показалось на одну долю секунд – пошло трещинами, но тут, же разгладилось. Полностью черные, как два речных камушка, глаза смотрели на нее с каким-то безучастием, будто бы Подскребыш уже готов смириться с безрадостной кончиной. Судьбой остаться в детском гробу, что одновременно был по размеру – и нет.

– Пропажу? – Ворона глухо усмехнулась. Карканье вырвалось из ее нутра, и она, так же неспешно, подобно механической кукле, распрямилась во весь свой рост, наблюдая теперь за Подскребышем Карлом свысока. Длинные руки свои она с неохотой оторвала от опоры, но подала свою ладонь тщедушной, скомканной и сложенной фигуре в деревянном ящике. – Ты забыл свою вещь здесь?

Птичье лицо склонилось на другой бок.

– Лгать не хорошо, Ка-рл. – Промурлыкала Мея. – Ты же не воруешь у покойников?

Вопрос был скорее риторическим.

– Мертвецы не лгут. – Она улыбается; и улыбка ее неестественно белозубая и широкая. Местные горожане не частят к дантистам. – И, все же, мне бы не хотелось, чтобы ты стал моим невольным собеседником.

На несколько мгновений она замирает; а потом вновь подталкивает свою руку поближе к детскому гробу – к лицу Подскребыша.

– Меня редко навещают без повода.

Отредактировано Ворона (2021-07-27 21:54:14)

+2

6

[indent] «Какой же из тебя Самсон?» – подметил некий попрошайка, гревшийся за одним костром с куда более юным Карлом; попрошайка тот, впрочем, давно уже над Карлом не шутил и не шутил он вовсе – мертв был. Не утони попрошайка в луже – а в луже утонуть возможно, если отыщется помощник, – и не разорви его уже охладевшее тело голодные дикие псы, возможно, лежали бы его кости сейчас в могиле – одной из многих Вороной хранимых; и если бы Карл и пара прочих оборванцев скинулись бы ему на гроб – что тоже вряд ли. У одного лишь Сопливого из кодлы ему подобных был шанс быть погребенным на кладбище, почти что официально – но лишь потому, что он – единственный, кто решился насолить здешней королевне глубоких ям и просторных деревянных пиджаков. Где ж еще она спрячет его труп, как ни в очередной безымянной могиле? Экий везунчик.

[indent] Стоило Соломее прокаркать псевдоним Самсона, зубы его начали стучать – то ли от звука ее голоса, то ли от температуры выдыхаемого ей воздуха, то ли от общей гнетущей атмосферы; стук тот был сбивчивым, без ритма, и в стуке том откровения и красноречия было много больше, чем в словах Карла. Карл боялся. И с каждый секундой – все сильнее.

[indent] Казалось бы, Ворона – всего лишь женщина. Но ведь и Клоп – далеко не мужчина.

[indent] Капля уверенности, щепотка дерзости – и кулак Карла отодвинул бы лицо Меи на комфортное по его же собственным меркам расстояние; чьи бы в таком случае застучали зубы? Но ни в дырявом левом кармане, ни в оторванном правом кармане неудачливого вора не завалялись ни уверенность, ни дерзость; если бы его карманы и были чем полны, так разве что раболепием и трусостью – но их он прячет в ином, в честь собственной профессиональной деятельности обозванном кармане – воровском. Будь у Карла нож за пазухой, может он и решился бы на глупость. Но Карл не носил за пазухой ножа – боялся на него упасть; благоразумно, ведь падал он часто – поскользнувшийся или запнувшийся, а то и звонкой затрещиной лицом к земле направленный. Из острого нынче Карл видел лишь ногти смерти служительницы и чувствовал лишь во все еще голую пятку впивающуюся занозу. Интересно, боялась ли Мея на собственные же когти упасть?

[indent] Карл сжал челюсть так, что заболели зубы; зубы у него, впрочем, болели всегда, но так сильно – лишь в подобные моменты.

[indent] Казалось, сильнее человек не мог бы сжаться, но Карл – не то чтобы человек, и он – сжался. Не то чтобы высокий, но и не то чтобы низкий – средний, в общем, – сейчас бы Сопливый поместился и в брюхе в меру упитанного капрала, пренебрегающего ежедневными тренировками и талантливо избегающего ежемесячных проверок. Еще немного, и Карл поместился бы ни то что в детском гробике, но и в детском башмачке – будто в просторной кроватке.

[indent] – Лгать не хорошо, – повторил Карл, – И Карл не лгал.
[indent] Сглотнув слюну так, что слышно было бы и в соседней комнате, вор принялся оправдываться чуть более подробно:
[indent] – Карл не ворует у покойников, – ведь Карл и их боится, – Только у живых.
[indent] Но жива ли Соломея?..
[indent] Сопливый не сомневался: Она не видит, куда он смотрит, но Она знает. Мея ловила его взгляд, стоило Клопу решиться посмотреть ей в глаза.
[indent] – Карл оставил здесь вещь, – наконец начал он, – Пробегая неделю назад.
[indent] Подбирая слова, будто взламывая замок – неторопливо и вдумчиво, вслушиваясь – Карл неуверенно мямлил, боясь попасться – на воровстве ли, на лжи; боялся, что его сочтут лжецом, даже оглашая правду.
[indent] – Не свою, – Карл сделал паузу, – Но и не вашу.

[indent] Шмыгнув носом, он добавил:
[indent] – Правда.

Отредактировано Сопливый Карл (2021-07-27 21:00:48)

+2

7

Ворона была уверена – она была еще живой.

Возможно, недостаточно теплой, но все еще чувствовала больше, чем положено мертвецу; даже очень талантливому, одаренному магией и знаниями мистицизма. Черная Мея считала себя в полной мере человеком; странным, Отмеченным, проклятым, но все еще принадлежащем к роду людскому. Иные, пожалуй, хотели, чтобы то было не так.

Ежели Ворона не одной с ними крови, то и убить ее не зазорно. Проткнуть вилами, да скинуть в одну из свежих могил; присыпать могильной землей, да освятить крестным знамением, чтобы неповадно встать было вновь и вновь.

Соломея часто видела на себя взгляды, подобные тому, что источал лежащий в гробу Подскребыш. Он был в ужасе; страх переполнял его душу, и невидимые иному глазу крючковатые серые нити обвивали его шею и дрожащие пальцы. Полупрозрачные ленты вились у его то сомкнутых, то стучащих зубов – он привлекал их, будто его ужас мог бы стать материальным, осязаемым, разрастить здесь до Туманного чудища; будто бы Ворона была самим Опустошением.

Женщина оправила свой костюм; рубашку с длинными, но подколотыми чуть выше локтя рукавами и чистый черный жилет с темными пуговицами из полудрагоценного камня.

– Это хорошо. – Соломея отвела взгляд от никчемной маленькой фигурки, скукожившейся в детском гробу. Острые его колени проглядывали сквозь потертые заплатки, а локти упирались в стенки деревянной коробки так, что, казалось, сломаются его крысиные тонкие косточки.

Ворона кивнула куда-то в пространство, а потом сделала несколько шагов назад. Вновь осмотрелась. Неспешно она подобралась к окну, распахивая тяжелые шторы от окна и запуская в складскую комнату больше мутного серого света. Она не любила, когда в комнатах было слишком темно и грязно; потому и пыли здесь было немного.

Мертвый солнечный свет проник в комнату; из углов тут же сбежали мрачные тени, скрывшись в старых гробах. Соломея вновь кивнула чему-то, будто вспомнив важное; и тут же отбросила эту мысль, чтобы заглянуть в один из покойных обителей.

– Что делают здесь с лжецами и клеветниками, Ка-рл? – Поинтересовалась Ворона, заглядывая в следующий гроб в поисках пропажи незнакомца.

Многие приходили на кладбище, чтобы спрятать что-то ценное – порой даже чаще, чем что-то с этого самого кладбища унести; Мея не могла запретить приходить сюда вовсе – те, кто думал, что перехитрили богов, все равно бы нашли лазейку.
Она часто находила средь заброшенных могил сундучки, кошели или тубусы; такого добра у Соломеи было столько, что можно было бы собрать свой собственный склеп с драгоценностями.

Ворона отняла свой взгляд от пустующего содержимого.

– Тебе уютно в гробу? – Она закаркала, смеясь. – Или пропажа твоя тебе уже и не нужна?

Ей стало даже любопытно, ради чего так сильно рискует Подскребыш.

+2

8

[indent] Будь у Карла дом…
[indent] … ха, будто бы мог быть у Карла дом.

[indent] Но будь у Карла дом…
[indent] … как бы он отреагировал на незваного гостя?

[indent] Наверное, ни один гость в доме Карла не был бы званным – Карл не был бы гостеприимным. Будь у него деньги, он прикупил бы самый удаленный от прочих дом – какую-нибудь халупу на краю деревни, города. Что-нибудь максимально убогое, непривлекательное. Что-нибудь вроде полуразрушенного склепа; и чтобы ясно было – внутри нет ни единой ценности. И склеп бы свой он обустроил скромно – принес бы в дом лишь самое необходимое: тяжелый и неповоротливый стол, неповоротливую и тяжелую кровать, крепкий и надежный табурет – такой, чтобы кража его была затратнее покупки. И все – в большем Карл не нуждался. Но и это, малое свое богатство, он хранил бы, как зеницу ока. Поставил бы замок, справиться с которым без ключа не смог бы и сам – ни силой, ни хитростью. Заколотил бы окна – да так, что б и щели не осталось. И понаставил бы ловушек – всяких, на что только фантазии хватит. Убедился бы, что каждый шаг незваного гостя отзывался бы ему болью в брюхе – острой, колющей.

[indent] Будь у Карла дом…
[indent] … был бы он похож на дом Меи.

[indent] Но у Карла не будет дома…
[indent] … по крайней мере, иного, кроме гроба.

[indent] – Не знаю, – впервые прямо соврал Карл.

[indent] Смерть. Наказание – смерть. Вообразить судей более жестоких, чем имеющиеся в Долине, вряд ли удастся: что не приговор – то петля. Но и отыскать судей более милостивых, чем имеющиеся в Долине, вряд ли выйдет: ведь петля – не худшее, что может произойти с провинившимся. Карл видел, как людям отрубают руки; никто безруких с ложки не кормит, и те все равно умирают – но умирают в мучениях больших, чем от удушья. Карл видел, как людей избивают; да так, что хруст костей слышен на всю округу – и после такого все одно не выживают. И потому повешение – та единственная милостыня, кою могут выдать судьи провинившимся.

[indent] – Уютно, – ответил Карл, вовсе не собираясь иронизировать.

[indent] Ведь и действительно: детский гроб – далеко не худшая из постелей, согревавших Сопливого до сих пор. Карлу доводилось лежать на дне ямы, которую вот-вот должны были закопать; лицом ловя брошенную лопатой землицу, тогда он мог лишь мечтать о теплом деревянном футляре, способном защитить от боли. Но то – дело дней минувших. Если Клоп решился бы поведать обо всех своих приключениях – плохих и даже плоше – не хватило бы ему ни тысячи слов, ни тысячи тысяч слов – каждый день до сих пор его был сдобрен как минимум одним несчастьем.

[indent] И все же, Карл уловил намек: ему дали возможность выбраться из гроба, следовательно – он обязан выбраться из гроба. Сперва – рука, затем – рука, после – нога, и еще – нога, кое-как вор выбрался из деревянной скорлупы. Впервые представ перед Соломеей в полный рост – с поправкой на ужасную осанку, – он мог показаться чуть большим человеком, чем до сих пор. Возможно потому, что одежда была ему велика: и рубаха, и штаны, и единственный оставшийся левый ботинок. Казалось бы, любой иной человек не смог бы вне детского гроба произвести худшее впечатление, чем в нем; но Карл – мог.

[indent] – Нужна, – сознался Карл, не намереваясь увиливать.
[indent] – Смерть, как нужна, – добавил Карл чуть погодя.

[indent] И смерть – буквальная. Ни под влиянием здешней атмосферы, ни для красного словца он так ответил. Лишь потому он упомянул смерть, что верил – именно она его ждет, если вдруг Карл не принесет заказчику им заказанную вещицу – вещицу до тех пор ему чужую. Не судья вынесет Карлу приговор; до суда его дело не дойдет. Его прихлопнет Брэд – мордоворот на службе Руфуса; а потом прихлопнет еще раз и еще раз, даст прийти в себя, и прихлопнет снова – и так из раза в раз, пока Карл не откусит себе язык; если ему, разумеется, дадут откусить себе же язык.

[indent] – Прошу, верните, – молил Клоп, жалостливо глядя на Ворону.

[indent] Карл был готов взять на себя очередной долг. В этот раз – перед Соломеей. Только бы расплатиться с Руфусом. Ведь Руфус и без того высосал из мужчины все соки, не оставив и капли.

[indent] – Верните пропажу мне, – вдруг уточнил Клоп, беспокоясь о возможных уловках Вороны.

Отредактировано Сопливый Карл (2021-07-27 23:52:40)

+2

9

Нити страха. Ворона научилась их различать; их было так много – серых, тонких и плоских, похожих на речных червей. Полупрозрачные и крючкообразные, они обвивались вокруг головы и шеи Подскребыша, мешая ему внятно дышать. Забивали его нос, и без того полный слизи, щекотали веки и от того он выглядел будто готовым расплакаться, как ребенок, сию же секунду.

Она махнула рукой возле своего лица, казалось бы, пытаясь отогнать от себя их, но и рядом с ней этих нитей не было; и все же, их присутствие ее раздражало. По обыкновению, если перед Соломеей был житель, никак судьбою не Отмеченный, то следом за нитями в ее голове образовывалась пустота, которая втягивала ее в пучину роящихся мыслей, а следом – выбрасывало на побережье тысячи слов-песчинок. Ворона черпала своими ладонями комья прибрежной пыли, собирая из них смерть несущие пророчества.

Однако Подскребыш был особенным. По своему, конечно. Скомканный, сложенный, как личинка человека, он постепенно выбирался из образа уродливой куколки, обращаясь таким же неприметным мотыльком с серыми, почти бесцветными крыльями и тонкими лапками-усиками. Его бы и прихлопнуть было милосерднее… Однако Карл нес на себе – как тяжкий груз – невероятно тяжелое желание.

Жить.

Отчего-то, за все то время, что он носился по городу – его канализациям, подворотням и пропахшим мочой переулкам, мужчина все не смог встретиться со своей смертью; так ему хотелось продолжать существовать в этом бренном мире.

Быть может потому, что для кончины своей – встретиться лицом к лицу с Госпожой – нужно иметь мужество, которого у Подскребыша и не было; или же он прятал его так усердно, что и сам забыл, где оставил. Как, например, это было с пропажей-поклажей.

Черными своими когтями Мея почесала подбородок, не оставив на коже и следа странной угольной смеси, а потом вновь сдвинула одну из пустых гробовых крышек. Она покачала головой, нагибаясь к бархатным внутренностям; руками Ворона шарила по днищу, пытаясь найти в набитых подголовниках разрезанные швы.

Наконец, ладонь ее остановилась, и она просунула руку куда-то под обивку, нащупывая пальцами твердый предмет. Скомканный – будто внебрачный ребенок дешевой шлюхи и Карла – он прижимался к внутреннему боку деревянного гроба, не желая быть найденным.
Ворона подцепила его своей пятерней и подтянула за край бумажного угла, и тот с неохотой и шуршанием поддался. Увесистый, он плохо лежал в руке; да и за пазухой такой сложно было бы упрятать.

Женщина поднесла сверток к лицу, и глубоко вдохнула запах, что источал этот предмет. Утративший аромат роскоши, он словно слился с душком Подскребыша, но за неделю, что пролежала потеря в доме Покоя, поклажа приобрела что-то сродное с ним. И, все же, этому месту пока не принадлежала.

Ворона подплыла к темноглазому вору и протянула находку. Увесистый куль зашуршал, подобно комку крысят.

Гробовщик понятия не имела, что внутри.

– Беги, Подскребыш.

– Я приберегу место для твоей норы.

+2


Вы здесь » Готика » Осколки » Жаль, что живой